Собрание сочинений. Том 1. Золотой клюв. На горе Маковце. Повесть о пропавшей улице

Караваева Анна Александровна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Собрание сочинений. Том 1. Золотой клюв. На горе Маковце. Повесть о пропавшей улице (Караваева Анна)

Анна Александровна Караваева

Собрание сочинений том 1

ОТ АВТОРА

Подчеркивая огромную роль художественной литературы в том многогранном познании и образном обобщении жизни, которое Горький называл «человековедением», великий основоположник советской литературы определял талант писателя как «чувствилище» своего класса, своей эпохи. Не просто чувство, а чувствилище, то есть исключительно широкое и глубинное восприятие бытия, разностороннее богатство мышления и всего внутреннего мира художника, безграничные возможности живописного и правдивого изображения жизни человека, а также чуткое уменье проникать духовным взором в «третью действительность» — в будущее.

Зарождение и развитие этого творческого дара происходит у каждого своим путем. Мне, например, оно напоминает работу родниковых вод. Зачинаясь где-то в глубинах земли, эти воды пробивают себе путь все дальше вверх и наконец вырываются наружу. До того дня, когда будет написана первая страница повести или романа, должны пройти годы накопления знаний, жизненного опыта, идейных и художественных поисков.

Сознательная жизнь нашего поколения началась в эпоху бурных общественных событий всемирно-исторического значения.

До сих пор четко помнишь далекие детские годы, когда впечатления впитывались еще без понимания их причины и смысла и одно было резко отделено от другого.

Я родилась на Урале, в городе Перми, в семье мелкого служащего.

Наши родители прилагали отчаянные усилия, чтобы нас, как говорили тогда, «вывести в люди». Ценой жесточайшей экономии, отказывая себе во всем, они ревниво следили за гимназическими успехами своих детей и старались сделать все возможное, чтобы привить детям любовь к знаниям, к книге и вообще, по выражению отца, «готовить их к жизни». Предметом особой гордости моего отца была наша домашняя библиотека. Книги покупались только у букинистов, подержанные, но, как важно говорил отец, — «настоящие, драгоценные»: все главные произведения великой русской классики были в нашем небогатом доме.

Социальная прослойка людей, подобных моим родителям, по своему имущественному цензу, как говорили в ту эпоху, никаким весом в обществе не пользовалась и считала свое приниженное положение в порядке вещей. Однако люди эти хорошо понимали, что всякого рода общественные события касаются их самым непосредственным образом.

Мне было десять лет, когда грянула русско-японская война. На улицах нашей тихой Перми появились рекруты, на плечах которых с плачем висли их матери и жены. Потом в городе открылись лазареты. С фронта шли самые плохие вести, все говорили о потопленных крейсерах, о тысячах убитых и умерших от ран в лазаретах. Мы, ребята, слышали возмущенные разговоры взрослых о бессмысленной гибели солдат, о том, что «царь и генералы ничего не подготовили», слышали, как все жалели адмирала Макарова, погибшего на броненосце «Петропавловск», и проклинали генерала Стесселя, предательски сдавшего врагу крепость Порт-Артур. История вторгалась в наше детское сознание, хотя мы еще не в силах были это понять.

Также не могли мы себе представить, что происходило в Петербурге 9 января, когда среди бела дня солдаты стреляли в безоружных людей и даже в детей. Не помню, откуда и при каких обстоятельствах залетела в память песенка:

Нагаечка, нагаечка, Нагаечка моя, Ты помнишь ли, Нагаечка, Девятое января?

Иногда вместо «нагаечка» пели «винтовочка, винтовочка моя».

Каждое слово этой короткой песенки будто жгло и чем-то странно притягивало к себе. Однажды мы, гимназистки четвертого класса, идя домой после уроков, хором запели «Винтовочку». Верзила-околоточный грубо обругал нас и, злобно взмахивая шашкой, пригрозил, что отправит в полицию, если мы сейчас же не замолчим. Когда я, перепуганная и задыхающаяся, прибежала домой и рассказала о случившемся, моя кроткая мать испуганно сказала:

— Сумасшедшие вы ребята — ведь это же запрещенная песня! Ведь она против царя! Против царя!.. Понимаешь?

Прошло несколько месяцев, — и ту же запрещенную песню в полный голос запели в разных концах нашего города, да и не только ее, а и другие, которых до тех дней у нас не слышали. В наше сознание властно врывались новые мелодии и слова, звучание и смысл которых будто распахивали перед нами необыкновенную жизнь: «Отречемся от старого мира», «Вихри враждебные», «Смело, товарищи, в ногу». Все вокруг стало необычайным: в гимназии в те дни ученья не было, отовсюду к центру города направлялись шествия с песнями и красными флагами, с балкона нашего городского театра произносились речи, которые начинались словом «товарищи». Оно звучало так радушно и привлекательно, что и мы, восторженно полюбив его, обращались друг к другу и ко всем встречным: «Товарищ, товарищ!»

Отец тоже был очень оживлен в те дни, где-то выступал, писал какие-то статейки «в пику хозяевам», как выражался он. Мать моя с ее уравновешенным характером, всегда озабоченная домашними недостачами, совсем не одобряла отцовского поведения и считала, что «семейному человеку нечего соваться в эти дела». Отец возражал, повторяя: «Теперь уж такое время, всех достает».

И вдруг это «такое время», со всей его чудесной новизной и яркими впечатлениями, исчезло, невероятно, мгновенно.

Навсегда остался в памяти солнечный морозный день, кумачовые флаги, мягко развевающиеся на древках над толпой. На балконе театра только что под шумные рукоплескания закончил свою речь оратор. И вдруг невидимый голос пронзительно крикнул:

— Казаки-и!.. Казаки-и!

Все рассыпались, побежали в разные стороны. А по улице, выбивая морозную пыль, уже рыскали казаки, и нагайки их со свистом рассекали воздух, падая на застигнутых ими людей.

После этого дня на улицах наступила неприятная тишина, повсюду опять стояли у своих будок усатые городовые, ходьба по городу разрешалась только до известного часа. Слухи, один другого мрачнее, угнетали воображение и отупляли людей, как тяжелая болезнь.

Над жизнью каждого, особенно труженика-интеллигента, висело подозрение в «неблагонадежности», в «крамоле» и прочих грехах, которые влекли за собой самые неприятные последствия. Все со страхом произносили имя Столыпина и пресловутой «черной сотни», которая нагло врывалась в общественную и частную жизнь.

Мои родные и знакомые были честными тружениками, но людьми ограниченного мещанского кругозора, они видели действительность только в ее житейско-бытовом выражении; им было трудно жить, но ни причин, ни смысла событий они не понимали и не могли объяснить, «будет ли когда конец этому».

Но вскоре я узнала, что были люди, которые понимали все происходящее и могли правильно объяснить «что к чему», — на эти мысли натолкнул меня поразивший мое воображение случай, о котором я услышала от моей тетки, второстепенной оперной певицы. На концерте, где она участвовала, выступал «столичный артист», который читал с эстрады о какой-то «птице-буревестнике» и о том, что «скоро грянет буря». Столичному артисту долго аплодировали, а потом за кулисы пришел кто-то из полицейских чинов и объявил декламатору странный приказ: в двадцать четыре часа убраться из города Перми!

Усомнившись в этом случае, отец решил собственными глазами увидеть «опасные слова». И у знакомого букиниста, изумленного тем, что отец не знает, кому эти слова принадлежат, был куплен потрепанный томик Максима Горького.

Фамилия «Горький» удивила меня, и я робко спросила у взрослых, увлеченных разговором, почему он «Горький»?

Букинист с серьезной улыбкой ответил мне:

— Максим Горький — это потому, что о горькой жизни народа он пишет, — и всегда правду. Запомни это!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.