Узор из шрамов

Свит Кэйтлин

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Узор из шрамов (Свит Кэйтлин)

Книга первая

Глава 1

В нижнем городе и во дворце эту историю всегда рассказывали так (а я знаю, потому что жила и там, и там): когда Телдару, нынешнему провидцу короля Халдрина, было пять лет, могущественный и глубоко ненавидимый лорд велел ему принести кувшин вина. Мальчик исполнил поручение, ибо он был ребенком, сыном хозяина таверны, и не мог отказаться. Лорд был уже пьян, но залпом проглотил почти все вино. Нетвердой рукой он поставил кувшин, тот качнулся и упал со стола. «Негодник! — закричал он Телдару, который все еще стоял рядом. — Ты принес мне плохой кубок. Посмотри, что за бардак; только провидец сможет в этом разобраться…» Мужчина прищурился, разглядывая темные брызги на дереве, и перевел взгляд на мальчика. «Исправь свою неуклюжесть, — проговорил он. — Развлеки меня. Прочти в этом узоре мое будущее, и я не велю тебя выпороть».

Телдару привстал на цыпочки и вгляделся в поверхность стола. Он нахмурился. «Я вижу волну прибоя, — высоким отчетливым голосом объявил он всем, кто толпился вокруг, и в таверне воцарилось молчание, — а под ней стоишь ты. У тебя неподвижное фиолетовое лицо». Говорили также, будто полуденное солнце, светившее в окна таверны, накрыла тень, и раздался крик совы, как перед наступлением ночи. Некоторые утверждали, что в этих внезапных сумерках были видны звезды, и одна даже упала, свидетельствуя об истинности пророчества.

Лорд уставился на ребенка, а тьма вновь сменилась светом. Спустя миг он поднялся, опрокинув стул, и все его люди тоже встали; их короткие кольчуги шуршали, мечи стучали о лавки. «Убейте его», велел он, указав на Телдару, но никто не подчинился. Он попятился и упал без сознания. Через три дня лорд утонул в ванне своей любовницы. Спустя еще два дня король (отец Халдрина) привел Телдару к пруду провидцев в роще замка.

«А каким был твойпервый раз?», спрашивали меня люди, думая о мальчике, лорде и вине. Я слышала этот вопрос в борделе, где провела свое детство, и у пруда провидцев, где с ним простилась. Долгое время я отвечала так: когда мне было восемь, я увидела женщину, которая плакала у фонтана, где в жаркие летние дни я любила сидеть и болтать ногами. Она стиснула мои руки и воскликнула: «Он уехал, он бросил меня… что же теперь со мной будет? Скажи мне, дитя, скажи, ибо мои глаза не видят…» Когда она это произносила, мой взгляд блуждал по воде, и из каменного отверстия белого фонтана разлетались крупные капли. И я увидела в воздухе ее подобие, только на этот раз она смеялась и подбрасывала над собой ребенка. Образ был золотистым, но сотканным из всех остальных цветов — тонкий и многогранный, как крылья стрекозы.

— Будет ребенок, — сказала я, и по видению, словно по воде, прошла рябь. — Вы будете вместе смеяться. — Слова были как само видение: тяжелые и легкие одновременно. В голове гудело.

Она обняла меня (ее слезы прочертили на моей шее теплую дорожку) и сказала: «Какое замечательное видение», как будто не слишком верила моим словам, но не хотела расстраивать. Спустя год мы снова встретились у фонтана, и на ее коленях сидел рыжеволосый малыш. Она обняла меня и дала первую в жизни серебряную монету.

Так я отвечала людям, которые спрашивали о моем первом видении. Впечатляет меньше, чем история Телдару, но ее золотой свет озарял каждый мой рассказ, а рыжеволосый младенец вызывал улыбку. И это действительно было,только не в первый раз. Поэтому можно сказать, что лжецом я была еще до проклятия.

Настоящий ответ на этот вопрос таков: моя мать снова плакала. Плакал очередной ее ребенок. «Он ушел, — всхлипывала мать, — он меня бросил». Она повторяла это снова и снова, чистя картошку на грязном, исцарапанном столе. «Ушел, бросил», пока картофелина не превратилась в тонкую ленту, свисавшую с ножа. «Тихо!», крикнула она, поворачиваясь к красному от плача младенцу. Нож соскользнул. Она издала звук, похожий на хрюканье животного. На стол и старые выцветшие подстилки из камыша закапала кровь. Она смотрела на нее, потом подняла голову и прошептала:

— Нола. — Ее глаза округлились. — Нола. — Я застыла на маленьком стуле у двери. — Помоги мне. Скажи, что меня ждет, ибо мои глаза не видят.

Когда она произносила эти слова, я смотрела на узор из крови и картофельной кожуры. Через секунду я увидела, как вокруг ее ног собирается тьма, как эта тьма поднимается, окружая колыбель младенца и соломенные постели, где сгрудились дети. Тьма становилась плотнее, и в конце концов в ней не осталось никого. Когда она начала убывать, я поняла, что мне надо сделать вдох, но там, где раньше были люди, сейчас была пустота, и я не могла дышать. Комната казалась такой же и при этом расширилась, а грудь будто набили камнями.

— Нола!

Я лежала на полу. Надо мной маячило лицо матери. Ее рука была поднята, и я отстраненно заметила, что палец обернут грязной тряпкой, пропитанной кровью. Плач младенца казался громче обычного.

— Дитя. — Она прищурилась и пристально взглянула на меня. — Ты что-то видела? Скажи мне. — И я сказала голосом, который не был похож на мой.

На следующий день она отвела меня в бордель и продала старой провидице за мешочек медных монет. С тех пор я не видела ни ее, ни своих братьев и сестер.

И я спрашиваю: какой ответ лучше? Золотистая вода и смеющийся младенец или тьма и набитая камнями грудь? Я знала, как только впервые услышала этот вопрос. Несколько лет я отвечала неправду, но по собственному выбору. Слушатели верили, потому что сами этого хотели. В те первые годы проклятия не было, только невинность и дар, который, как я надеялась, принесет мне радость.

* * *

Я была грязной. И всегда была, но поняла это только теперь. Мне исполнилось десять: десять лет, проведенных в саже и копоти, в навозе из ямы перед входной дверью. Все это въелось в мою кожу и слоями покрывало длинные волосы.

— От волос придется избавиться, — сказала стоявшая передо мной высокая опрятная женщина. На ней было синее бархатное платье и пояс с серебряными петлями. Мои пальцы жаждали прикоснуться к ткани (тяжелой, теплой, представлялось мне, гладкой в потертых местах) и металлу (холодному и твердому). Я сжала пальцы, вонзив в ладони отросшие ногти. — Не хочу, чтобы из-за нее по моим девушкам ползали насекомые.

— Конечно, миледи, — сказала мать за моей спиной. — Я думала об этом; я бы сама ее подстригла, но она такое устроила — ревела, визжала, и я не стала ее трогать, хотя обычно она послушная девочка, миледи, — добавила она фальшивым голосом. — Хорошая, послушная девочка.

«Я никогда не реву и не визжу, — подумала я. — А ты не собиралась меня стричь». Мне очень хотелось сказать об этом, но я не стала — вдруг женщина в синем передумает и выгонит меня из комнаты с занавесками и коврами обратно на улицу.

— Как тебя зовут? — Другой голос; с низкого табурета у камина поднималась женщина. Она была старой, скрюченной и горбатой. Казалось, будто она что-то несет — узел с одеждой или младенца. Ее кожа была очень темной, и я подумала, что она еще грязнее, чем я. — Как тебя зовут? — вновь спросила женщина низким, густым голосом с акцентом. Ее глаза были черными, а зрачки сияли, словно жемчуг (однажды я видела жемчуг на шее богатой дамы). Глаза провидицы. Я знала о них только из сказок, и теперь, когда увидела настоящие, по коже побежали мурашки.

— Нола, — ответила я и повторила громче, — Нола, — поскольку младенец вновь начал плакать, сопеть и кашлять, задыхаясь от слез.

— Я Игранзи, — сказала старуха. Подойдя, она твердыми сухими пальцами ухватила меня за подбородок. Ее кожа оказалась не грязной — она была темно-коричневого цвета с другим, таким же темным оттенком (отдаленно похожим на фиолетовый). Возможно, ее закалило солнце острова или солнце грядущего — какой-то свет, которого никогда не знали в Сарсенае.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.