Сердце-предатель

По Эдгар Аллан

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сердце-предатель (По Эдгар)

Правда, что я нервозен, страшно нервозен, и всегда был таким; но зачем же вы говорите, что я сумасшедший? Болезнь довела мои чувства до большей утонченности, но не уничтожила их, она не притупила их. Слух был у меня развит сильнее других чувств. Я слышал все, что делалось на земле и на небе. Слышал многое в аду. Отчего же я сумасшедший? Слушайте и заметьте, как здраво, как хладнокровно расскажу я вам целую историю.

Не знаю, как закралась в мою голову мысль; но, попав туда, она не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Причины не было, страсть не была возбуждена, — я любил старика; он не сделал мне никакого зла; он никогда не оскорблял меня; золота его я не желал. Мне кажется, причиной был его глаз! Да, это было так. Один из его глаз походил на глаз коршуна, — светло-голубой, с бельмом. Всякий раз, как этот глаз устремлялся на меня, кровь во мне застывала… и медленно, постепенно, я решил лишить жизни старика и его смертью избавиться навсегда от его глаза.

Теперь вот в чем дело. Вы считаете меня сумасшедшим. Но разве сумасшедшие понимают что-нибудь? а вы посмотрели бы на меня: с какими предосторожностями, с какой предусмотрительностью, с какой скрытностью я принялся за дело! Я никогда не был так внимателен к старику, как в продолжение той недели, которая предшествовала убийству. И каждую ночь, около двенадцатого часа, я поворачивал ручку его двери и отворял ее тихо, тихо. Отворив настолько, чтобы просунуть голову, я просовывал осторожно потайной фонарь, плотно, плотно закрытый и нисколько не просвечивавший, и потом просовывал голову. Вы расхохотались бы, если бы увидели, с какой ловкостью я просовывал голову! Я двигал ею тихо, очень тихо, чтобы не потревожить сон старика. Я употреблял целый час на то, чтобы просунуть голову настолько, чтобы видеть старика на постели. Неужели сумасшедший был бы так расчетливо осторожен? Просунув голову, я осторожно отворял потайной фонарь, — и как осторожно, как осторожно, если бы вы знали, потому что шарнер скрипел. Я открывал фонарь настолько, чтобы незаметный луч света падал на глаз коршуна. И это я делал в продолжение длинных семи ночей, — каждую ночь, ровно в двенадцать часов; но глаз всегда был закрыт, и мне невозможно было исполнить свое намерение, потому что меня раздражал не старик, а его дурной глаз. И каждое утро, когда рассветало, я смело входил к нему в комнату, ласково называл его по имени и осведомлялся, как он провел ночь. Вы видите, что он был бы слишком догадливым стариком, если бы стал подозревать, что всякую ночь, ровно в двенадцать часов, я наблюдаю его во время его сна.

В восьмую ночь я еще с большими предосторожностями отворил дверь. Даже часовая стрелка движется быстрее, чем двигалась моя рука. Никогда до этой ночи я не сознавал громадности своих способностей, своей сообразительности. Я едва удерживал в себе чувство торжества. Сознавать, что я тут, что я отворяю понемногу дверь и что он не подозревает даже о моих тайных мыслях! Я даже легко засмеялся, и он, вероятно, услыхал мой смех, потому что повернулся в постели, как будто просыпаясь. Вы, может быть, думаете, что я ушел? Нет. В комнате было темно, как в трубе, и я знал, что он в впотьмах не может видеть приотворенную дверь… Я все более и более отворял ее.

Я уже просунул голову и хотел отворить фонарь, как палец мой щелкнул о жестяную задвижку, и старик сел на постель и спросил: — "Кто тут?"

Я остановился и молчал. Целый час я не шевелил ни одним мускулом, и все это время слышал, что старик не ложится. Он все сидел и прислушивался, точно как я делал в продолжение целых ночей, прислушиваясь к червяку, стучащему в стене.

Но вот я услышал слабый стон, и это был стон смертельного страха. Это был глухой и подавленный вздох, вырвавшийся из души, переполненной ужасом. Звук этот хорошо был мне знаком. Сколько раз по ночам, ровно в двенадцать часов, в то время, как все спали, он вырывался из моей собственной груди, увеличивая своим ужасным эхом ужас, подавлявший меня. Я говорю, что стон был мне знаком. Я знал, что испытывал старик, и мне было жаль его, хотя я в душе хохотал. Я знал, что он не засыпал с той самой минуты, как проснулся и повернулся в постели. Страх его все увеличивался. Он старался уверить себя, что страх его беспричинный, и не мог. Он говорил сам себе, что это ветер в трубе, что это мышь под полом или сверчок, крикнувший где-нибудь. Да, он хотел придать себе храбрости этими гипотезами, но все было напрасно. Все было напрасно, потому что смерть, приближавшаяся к нему огромной темной тенью, окутала уже свою жертву. И влияние незаметной мрачной тени заставляло его чувствовать — хотя он не видел и ничего не слышал, — заставляло его чувствовать присутствие моей головы в комнате.

Подождав долго, терпеливо, и не дождавшись, чтобы он снова лег, я решился открыть немного фонарь, но открыть чуть-чуть. Я открыл его так тихонько, как вы себе и представить не можете, и навел тонкий, как паутина, луч на глаз коршуна.

Глаз был открыт, — совершенно открыт, — и я пришел в ярость, как только взглянул на него. Я видел совершенно ясно, — это мутно-голубой и покрытый пятном глаз, — глаз, от которого у меня застывал мозг в костях. Из всего лица старика я видел только глаз, потому что точно инстинктивно я направил луч именно на это проклятое место.

Не сказал ли я вам, что помешательство есть ничто иное, как утонченность чувств? Теперь же я вам скажу, что до слуха моего доходил глухой, подавленный, частый стук, похожий на стук часов, завернутых в вату. Этот звук я тоже узнал тотчас же: то было биение сердца старика, и оно увеличило мою ярость, как звук барабана увеличивает храбрость солдата.

Но я все еще удерживался… Я едва дышал. Я держал фонарь неподвижно и старался не сдвинуть луч с глаза. А между тем проклятый бой сердца становился все сильнее, все поспешнее и с каждой минутой все громче и громче. Ужас старика, вероятно, был страшно силен! Это биение, говорю я, с каждой минутой делались все сильнее и сильнее. Слушайте внимательно. Я сказал вам, что я нервен; я, действительно, нервен… А тут среди ночи, в страшной ночной тишине старого дома, такой странный звук… В меня вселился непреодолимый ужас. Еще несколько минут я оставался спокоен. Но биение становилось все сильнее и сильнее. Мне казалось, что мое сердце из меня выскочит. И меня охватил новый страх: ну, а если сосед услышит этот стук? Час старика наступил. С страшным криком я открыл фонарь и бросился в комнату. Старик вскрикнул только раз, только один раз. Я в один миг бросил его на пол и навалил на него всю постель. И я улыбнулся от довольства, видя, что дело мое подвигается. В продолжение нескольких минут сердце старика билось глухим звуком и это меня уже не беспокоило, потому что через стену его не могли услышать. Наконец, биение прекратилось. Старик умер. Я поднял постель и осмотрел тело. Да, оно было холодно и мертво. Я положил руку на сердце и продержал несколько минут. Никакого биения. Оно было мертво… Глаз старика уже не станет меня более мучить…

Если вы еще и теперь думаете, что я помешан, то я заставлю вас переменить мнение: — я опишу вам предосторожности, которые я принял, чтобы скрыть тело. Ночь проходила; я работал поспешно и молча. Я отрезал голову, потом руки, потом ноги.

Я поднял три половые доски и уложил все между настилкой, потом я положил доски на старое место так ловко, так хорошо, что никакой бы глаз, даже его глаз ничего бы не заметил. Мыть было больше нечего, — ни пятна, ни капли крови. О, я слишком хитер! Утро все уничтожило, ха-ха-ха!..

Было четыре часа, когда я кончил работу, — стояла темная, глухая ночь. В то время, как часы били четыре, кто-то постучался. Совершенно спокойно я пошел отворить, потому что теперь мне нечего было бояться. Вошли три человека; они объявили, что они полицейские. Ночью сосед слышал крик; крик возбудил его подозрение, он дал знать полиции, и вот пришли полицейские, чтобы произвести следствие.

Я улыбнулся — чего мне было бояться? Я приветливо принял чиновников. "Крикнул я, — заявил я им, — во сне. А старик, — прибавил я, — уехал в деревню". Я провел чиновников по всему дому, приглашая их осмотреть все хорошенько. Наконец, я привел их в его комнату. Я показал им его деньги, — все было цело. Увлеченный своей удачей, я принес стулья и просил полицейских отдохнуть; сам же я поставил свой стул на доски, прикрывавшие тело.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.