Хозяйка

Ермакова Мария Александровна

Серия: Лазарет на перекрестке миров [2]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Хозяйка (Ермакова Мария)

Пролог

Сквозь стекающий темной луны сердоликовый свет, Сквозь качающий тучи и вечно кружащийся ветер, Я, пожалуй, вернусь через сто, через тысячу лет Королевой, монашкой, посланницей дальней планеты. На ладошку пылинкой вселенской с небес упаду, И качнутся коварных теней рыболовные сети… Как в покои дворцовые в узкую келью войду, Я забуду про боль и страданья рожденья и смерти. Татьяна Воронина

Старая больница обнимала крыльями корпусов заброшенный парк, не дотягивалась пустыми шпилями до низкого серого неба. Когда-то над ней возносились позолоченные кресты, ныне замененные латунными струнами. Стайка студентов, яркая, как снегири на снегу, возбужденная и белозубо хохочущая, шла к крайнему левому зданию, стоящему на отшибе. Сбитые ступени привели в вестибюль с необычайно высокими сводами потолков. На стенах кое-где сохранилась лепнина, однако вся поверхность была закрашена серой краской.

— Эй! Хозяин! — крикнул Артем Иноземцев, сложив ладони рупором. — Прибыло свежее мясо!

Дружный хохот был ему ответом. Дураки! Тогда они смеялись, только палец покажи. Сейчас-то Татьяна прекрасно понимала, что смех и кажущийся цинизм фразы был призван скрыть общую нервозность, подбодрить желторотых первокурсников, пришедших на первую экскурсию в анатомический театр при одной из старейших городских больниц.

На шум вышел высокий черноволосый парень. Его длинные, как у обезьяны, руки едва не доставали до колен. Он, прищурившись, посмотрел на практикантов, махнул ладонью на неприметную дверь.

— Там переодевайтесь. Затем прямо по коридору в белую дверь. В предбаннике подождёте.

Толкаясь и встревожено щебеча, словно стайка воробьев, они разделись в маленькой комнатке, покидали куртки и пальто на покоцанную банкетку, надели новенькие белые халаты, одинаковые голубые бахилы и — некоторые — даже шапочки. С шутками-прибаутками добрались до «предбанника», где замолчали, бледнея от волнения и запахов, едко щекочущих ноздри. Запахов формалина и дезинфекции. Плиточных полов и облезлых каталок. Клеенки. Холода. Смерти.

Дверь распахнулась. Давешний обезьян, сдвинув шапочку на затылок, оглядел враз притихшую компанию и усмехнулся.

— Мясо, говорите? — в его устах это прозвучало жутко. — Сразу предупреждаю. Некоторым становится плохо. Таких более стойкие товарищи выводят под белы рученьки в коридор и сажают на диванчик у окна. Окно можно открыть. Ну, пошли, что ли?

Они оказались в длинном серо-зеленом коридоре. «Так вот он какой — тот самый тоннель!» — подумалось Татьяне. Только вместо света в его конце, закрыла почти всю торцевую стену крашеная черная дверь.

— Там, — махнул как раз в ту сторону провожатый, — мертвецкая. Мои клиенты ждут своей очереди. Они тихие и покойные люди, никогда не ссорятся и не сетуют на потерянное время…

Татьяна мельком оглядела лица соратников. У всех без исключения глаза горели нервическим блеском. Лизочке Панаевой, кажется, уже было плохо. Она вцепилась в плечо Артема Иноземцева и висела на нем, как шуба, вывешенная для просушки на балкон. Татьяна тоже не отказалась бы вцепиться сейчас в чье-нибудь плечо. Юмор патанатома был таким же едким, как и местные запахи — от него становилось дурно.

— За этими двумя дверями — залы для вскрытий. Напротив — зал для косметических процедур. Выдача трупов с заднего крыльца ежедневно с девяти ноль-ноль до четырнадцати ноль-ноль. В субботу с девяти до пятнадцати, — продолжал вещать между тем Харон-юморист, неуловимым движением открывая одну из дверей.

Толпа качнулась внутрь, рассредоточилась вдоль стен и застыла, оглядываясь то ли жадно, то ли испуганно.

Глазам Татьяны предстала комната метров тридцать в поперечнике с двумя высокими постаментами по центру, накрытыми мраморными плитами. Мрамор когда-то был белоснежным, но за годы приобрел неряшливо-коричневатый оттенок. На полу валялся резиновый шланг, из которого тонкой струйкой текла вода, впитывала розовое и красное, сливалась в воронку-сток в полу. Один из столов был пуст и относительно чист. На другом лежала кукла, раскинувшая безжизненные руки и страшно бледные ноги. Под спиной у нее стояла деревянная подставочка, из-за чего тело выгибалось грудью вверх. Грудная клетка была вскрыта, часть реберной решетки откинута, словно калитка, распахнутая порывом ветра. Внутри было красно.

— Женщина, — полюбовавшись произведенным эффектом, озвучил Харон, — сорок пять лет. Острая тромбоэмболия легочной артерии. Кто-нибудь знает симптомы?

Застывшая в дверном проеме Татьяна никак не могла осознать услышанное. Женщина? Сорока пяти лет? Вот эта вскрытая, безжизненная оболочка? Кто-то ощутимо двинул ее плечом. Она проводила недоуменным взглядом спешно удаляющуюся по коридору спину. Иноземцев!

— Ближе подходите. Покажу вам, как выглядит пораженное легкое. Вот это — здоровое. А вот в это попал тромб. Да так там и остался…

Татьяна оказалась на первой линии. Заглянула в разверстую рану, в которую превратилось человеческое тело. Разглядела крупные сгустки свернувшейся крови, багровую губку убитого легкого. Но замутило не от этого. С края постамента, обрамляя остроносое запрокинутое лицо, свисали кукольные медные локоны. Она развернулась и, расталкивая сокурсников, не слушая смешков в спину, поспешила прочь. Краем глаза заметила только, с каким болезненным любопытством вытягивает шею, заглядывая внутрь сломанного человеческого механизма, Лизочка Панаева.

Сама не помнила, как дошла до дивана. Упала в продавленное сидение, словно в омут, закрыв лицо руками.

Уже пришедший в себя Артем тихонько постучал ее по плечу.

— Ты как, Крылова?

Она только молча покивала головой. Артем шире открыл форточку над ее головой.

— Дыши. Сейчас пройдет!

Татьяна посидела немного. Отняла ладони от лица, улыбнулась ему.

— Все нормально. Привыкнем, да?

— Да… — его голос звучал не очень уверенно. — Там еще вонь эта…

Она пожала плечами и встала.

— Придется…

И двинулась прочь по коридору.

— Эй, ты куда? — удивился Артем.

— Привыкать! — не оборачиваясь, ответила она.

Он с интересом проводил глазами худенькую темноволосую фигурку, пока та не исчезла в дверях. Затем крепко потер ладонями щеки, грязно ругнулся в целях собственного ободрения — и пошел следом.

* * *

Некоторые сны воспринимаются не визуально, а лишь как ощущения. Мысли, подобные молочной пенке, плавают на поверхности, слипаются, спутываются, а под ними, под спудом сладкой ли дремы, тяжелого ли сна, бурлят и кипят страсти, которые ночное животное мозг пытается переварить, переосмыслить, структурировать и разложить на стерильных полочках сознания. За Татьянину жизнь ей снились всякие сны: красочные и путаные, яркие и запоминающиеся, глубокие и дурные, полные смысла и кажущиеся пророческими. Но такого, чтобы подспудно, за полупрозрачным стеклом видений, висела одна и та же мысль, даже если менялись призрачные сценки, не было. Вот и сейчас память услужливо преподнесла кусочек прошлого на тарелочке острых ощущений юности. Проснувшись, Татьяна подивилась яркости и четкости сна-воспоминания. Но не крашенный тусклой краской коридор морга вспоминался ей, не любимое, а тогда еще просто нравящееся лицо Артема Иноземцева — бездвижная оболочка на мраморной плите, раскинувшая руки, распахнувшая грудную клетку навстречу вечности. Страшная в своей неподвижности и тряпичности. Лишь похожая на человека. КУКЛА.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.