Бегство из гетто: Заметки по поводу рукописи, оставленной в ОВИРе

Кравцов Борис

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Бегство из гетто: Заметки по поводу рукописи, оставленной в ОВИРе (Кравцов Борис)

Борис Кравцов

Бегство из гетто: Заметки по поводу рукописи, оставленной в ОВИРе

Встреча

в гостинице

Для тех, кто не знает: ОВИР — это отдел виз и регистрации иностранцев управлений внутренних дел. Здесь оформляют свое пребывание в СССР иностранцы, приехавшие к нам на работу, учебу, в командировку. Здесь получают соответствующие документы и советские граждане, выезжающие за границу. Здесь, наконец, — пусть редко, но и это бывает, — оставив на столе советский паспорт, переступают последний порог, отделяющий их от Родины, люди, подобные В. М. Шполянскому.

По своим журналистским делам мне нередко приходится бывать в ленинградском ОВИРе, и именно здесь я впервые услышал о Шполянском. Но не тогда, когда он собирался выехать в Израиль, а позднее, спустя пять лет, когда, на горьком и долгом опыте осознав всю «трагическую бессмысленность, преступность» (я цитирую его слова) этого своего шага, он решил принять все меры к возвращению на Родину.

В Ленинград он приехал как турист и, подав через ОВИР Главного управления внутренних дел Леноблгорисполкомов заявление с просьбой о возвращении ему гражданства СССР, жил некоторое время в гостинице, ожидая решения компетентных советских органов.

Здесь, в гостинице, мы и встретились, но прежде, чем встретиться, я прочитал его рукопись. Шесть папок, около полутора тысяч страниц… Неровная, какая-то нервная скоропись. Многочисленные вычеркивания, повторы, пометки на полях, на обороте листов, незавершенные фразы… И собственно, эта горькая, я бы сказал, злая исповедь и, естественно, судьба ее автора и стали поводом для этих заметок.

* * *

В «Астории» я бывал не раз и видел здесь самую разнообразную публику — корректных, застегнутых Навсе пуговицы дипломатов и озабоченных, всегда куда-то спешащих бизнесменов, молодящихся старичков и старушек, увешанных фотоаппаратами и магнитофонами, ишумную молодежь в пестрых брюках и разноцветных спортивных куртках… Словом, весь тот разноязыкий и разношерстный интуристский вавилон, который характерен для всех интуристских гостиниц и чувствует себя в них как рыба в воде…

Первое, что сразу же бросилось в глаза, — это какая-то несовместимость, несоответствие между обликом этого человека и всем тем, что его здесь окружало.

Из широкого окна гостиницы открывалась запорошенная снегом площадь с величественным собором, памятником и сквером. Тяжелые шторы, мебель красного дерева, инкрустированная бронзой, бронзовые же ручки на окнах и дверях, картины… И среди всего этого ретро (гостиница, самая, пожалуй, петербургская из всех ленинградских, бережно хранит свой стиль) этот высокий, смуглый, худой человек с глубоко сидящими воспаленными глазами на изможденном лице, в джинсах, стираной-перестираной рубашке казался чужим, инородным…

Он говорил, говорил, не слушая и, пожалуй, не желая слушать собеседника, как бы боясь, что если его прервут и он остановится, то потеряет мысль, не сможет выговориться и сообщить что-то очень важное, чрезвычайно важное для него… Закуривал одну за другой сигареты и, глубоко затянувшись, сразу же гасил их в пепельнице, полной окурков. Перебирал длинными нервными пальцами страницы рукописи, журнальные и газетные вырезки, в беспорядке лежавшие на столе, или, вскакивая, рылся в таком же ворохе бумаг на стоящей рядом тумбочке, не переставая при этом говорить…

И чем дольше я его слушал, мысленно сопоставляя его длинный и сбивчивый монолог с тем, что я уже знал о нем из разговоров с другими, из его же собственной многостраничной исповеди, тем все больше и тверже укреплялся в своем впечатлении: а ведь он здесь чужой! И не только потому, что его внешний вид не вязался с респектабельной обстановкой этой старой гостиницы, — встречаются здесь и не такие. Забегая вперед, скажу: он, как рассказывали, никогда не был, что называется, «барахольщиком», не гнался за вещами и деньгами: джинсы и тенниска, единственная костюмная пара да туфли, несколько сорочек и плащ — вот, пожалуй, и весь багаж, с которым он прибыл в Ленинград с Запада. И гостиницы были ему не внове: здесь, в «Астории», на этой знаменитой площади, у этого памятника, он бывал не раз, как говорится, до того, пока еще был ленинградцем; за пять лет своих иммигрантских скитаний живал в гостиницах Нью-Йорка и Лондона, Вены и Брюсселя…

Нет, не внешние приметы создавали эту почти осязаемую полосу несовместимости, отчуждения. Нечто более глубокое.

Они, интуристы, дипломаты, бизнесмены, прибывшие к нам на короткое время, не пытались «менять кожу», подделываться под наш образ жизни и мысли, оставались самими собой, и это вполне естественно. Он, прибывший к нам как иностранец, изо всех сил стремился казаться «своим», но, как видно, не мог и давно уже не был «нашим», и это сразу бросалось в глаза. Чужой по духу, он был иностранцем в своей стране, в своем городе, где прожил немало лет. Точнее, в бывшей своей стране, в бывшем своем городе. «Бывшие» — очень точно определил сущность этих людей один из советских публицистов…

В. ШПОЛЯНСКИЙ {1} :

«…Я провел последние пять лет жизни в качестве эмигранта, был гражданином Израиля и жил в нем, жил и работал в США, Англии, много бывал в странах Западной Европы.

Я уехал из СССР в таком же духовном качестве, как и большинство тех, кто в последние годы едет „воссоединять семьи“.

Я оказался в Вене {2} в тот период, когда преобладающее количество выезжающих из СССР уже ехало, минуя Израиль, в США и Канаду, но у меня не было и минутного колебания в тот момент, когда работник Еврейского агентства {3} с удивлением переспрашивал меня, точно ли я еду в Израиль, — я ехал туда.

Я, в общем-то, прошел путь „вживания“ в Израиль несколько иначе, чем многие другие. Я слишком долго искал „место для меня“, и эти поиски натолкнули меня на такие несообразности общих и частных осуществлений сионизма (в лице государства Израиль), что я не мог не заинтересоваться глубоко тем, „кто есть кто“ и „что есть что“ в сионизме и в Израиле.

Все свободное время я отдавал чтению, благо мне повезло: в двух семьях „старожилов“ (второе и третье поколение в Израиле) я нашел заброшенные на чердак и в грязный сарай отличные библиотеки, в которых сохранились книги на русском языке и по вопросам евреев и сионизма начала века. Будучи в США, я пользовался библиотеками и личными архивами некоторых моих знакомых, получая обширную информацию по аналогичным вопросам.

И все это время я разговаривал, разговаривал со всеми, кто попадался мне „под руку“… Я накопил изрядный запас информации, относящейся к евреям и сионизму за многие годы, и, в силу простого любопытства поначалу и жгучего интереса впоследствии, начал анализировать и систематизировать этот багаж знаний.

Выводы, к которым я приходил, были настолько удручающи, что я не раз и не два перепроверял себя — не слишком ли я пессимистичен и так ли в действительности обстоят дела, как это получается в результате анализа?

В одной из сионистских (а это значит — антисоветских) {4} организаций, с которой я имел постоянный контакт, я как-то обнаружил добротно упакованные увесистые посылки — их только что привезла почтовая экспедиция. Их вскрыли при мне, и они были набиты книгами, отпечатанными в Израиле и в США, и были предназначены для засылки в СССР. Это были „классические“ исследования в области истории „еврейского народа“, мемуары и „сочинения“ разного рода сионистов, воспоминания узников гетто и нацистских концлагерей. С некоторыми из них я встречался и ранее, но просматривал ихвобщем“. На этот раз я унес с собой экземпляры всего что только было, и устроил нечто вроде „перекрестного“ чтения.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.