Легенда о Травкине

Азольский Анатолий

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Легенда о Травкине (Азольский Анатолий)

В степи этой уместятся несколько стран Западной Европы, без суеты и споров, потому что степь эта — без конца и без края. Населенные пункты, рассыпанные по необозримому пространству, издавна называют здесь площадками. Их нумеруют: 45-я площадка, 21-я, 17-А и так далее. Люди, с погонами и без, в поселках этих испытывают ракеты и радиолокационные станции, живут скромненько. Бывает, и умирают в степи. Или погибают, что не так уж редко. Кладбище назвали 13-й площадкой. Хоронят здесь тех, у кого в более обжитых местах нет родственников, кого вообще забыли. Зимой трещат лютые морозы, дуют свирепые ветры. Летом — зной, сушь, кое-где приказом объявляется: обеденный перерыв — с полудня до четырех часов дня, пока жара не спадет.

Самая известная — 4-я площадка, военно-административный центр полигона, поселок, прилепившийся к озеру, знаменитому тем, что часть вод его — соленая. Эта особенность озера отчетливо видна с самолета. Где 1-я площадка и существовала ли она вообще — не знает никто. Полигон, следовательно, уже имеет свою историю, уже стал не случайным скоплением людей, а долговременным местом их обитания. Адрес — московский, и какое-нибудь столичное учреждение, посылая иному гражданину повестку или приглашение, пребывает в уверенности, что гражданин пройдет два переулка от дома до метро, спустится под землю и приедет к указанному месту. На самом деле гражданину сему надо, чтобы покинуть полигон, показать штабному писарю бумажки с печатями и подписями, включить себя в полетный лист и на полигонном аэродроме получить посадочный талон на самолет спецрейса.

Еще более сложен путь от Москвы до степи. Человек, впервые прибывающий сюда летом, испытывает лишения, ни с чем не сравнимые. На аэродроме его ожидает пышущий жаром бетон взлетно-посадочной полосы, в ногу впиваются — сквозь сантиметровую подошву — раскаленные иголки, горячий удушающий воздух врывается в легкие, и человек начинает по-особому дышать носом, как при морозе. В автобус он лезет, словно в жерло домны. Доставленный на 4-ю площадку, он отдает штабу свои документы и узнает, что на оформление пропуска уйдет день, два или три. Понуро бредет он к одноэтажному скособоченному общежитию-гостинице. Чемодан в руках — самый убедительный вид на жительство, заходи в любую комнату и располагайся, жди пропуска. Что человек и делает. Вносит чемодан и оглядывается, сразу настораживаясь. Стены обклеены иллюстрациями из журналов на плотной глянцевой бумаге, кинозвезды улыбаются со всех сторон. Человек всматривается, вслушивается и проникается благоговейным ужасом: стада клопов, падая со скользкой бумаги вниз, вновь забираются на стены, издавая скребуще-шелестящие звуки, сливающиеся в неумолкаемый шорох, на фоне которого слышен какой-то странный гул; командированный, боясь поставить чемодан на пол, ищет источник гула и находит его в банке с недоеденными шпротами, куда набились мухи, и когда банка брезгливо сбрасывается со стола, плотный черный рой мух вылетает в окно, превращается в тучу, заслоняющую солнце... И человек бежит в штаб, кляня бдительных крючкотворов, которые в сотый раз запрашивают о нем Москву, не веря допуску с формой номер один, не видя убедительных букв на допуске.

Одно утешение: командированному человеку платят с этого дня полигонные («пыльные»), то есть половину или больше оклада. Другие надбавки идут с момента, когда инженер попадает на площадку, в дома казарменной архитектуры, к радиолокационным станциям (РЛС) обнаружения и наведения. Состоят станции из устройств, разработанных в тиши и прохладе городских лабораторий, и то, что хорошим казалось в городе, вовсе не кажется таким в степи под небом, в котором парят и скользят быстродвижущиеся мишени и тихоходные развалюхи, ракетам отданные на заклание.

Через месяц или раньше командированный ставит штампы на свое предписание и убывает, зная впредь, что приезжать сюда из столицы надо обязательно со «столичной», таковы уж нравы края, где введен сухой закон. В Москве инженеру будут приятно вспоминаться воскресные вояжи к озеру, лежание на пляже и россказни бывалых людей.

Газеты на полигон попадают с опозданием на несколько дней, из-за разницы во времени часовых поясов московское радио говорит как бы невпопад. Правда, специально вещает на полигон Тегеран, излагая подчас новости, которые несут в себе определенную политическую окраску, но — из-за другой разницы — тоже явно запаздывают. Сообщат, к примеру, о том, что повариха на 65-й площадке спит с начальником штаба, а информация эта если и новость, то не для всеведущей 4-й. В жаркие летние дни ветер с озера до отдаленных площадок доносит известия, от которых дыбом встают волосы у офицеров штаба. Мутные волны сплетен покачивают на себе такие коряги, что ими, распиленными или расщепленными, можно поддерживать огонь застольных бесед в долгие зимние месяцы. Соберутся офицеры вокруг бочки с водой, дымят сигаретами, хвалят или поругивают начальство, клянут жизнь на площадке или восхищаются ею.

— Ванюшу Алеева помнишь?.. Который с увольнения примчался, а из-под шинели женский шарф торчал?

— Ну.

— Месяц внеочередного отпуска получил.

— За что?

— За то. В команде был, на пуске «восемнадцатой». А ракета не пошла. Минута, другая, третья... А у Ваньки с собою был торцовый ключ на двадцать два. Случайно прихватил, с регламентных работ остался. Вот Ванька и выскочил, добежал, перекрыл магистраль, успел. А могла бы и взорваться.

— И?..

— Часа не прошло, как приказ: месяц отпуска вне очереди и два оклада. С песнями отбыл. Под Гудауты.

Офицеры повздыхают, завидуя счастливчику. Потом кто-нибудь спросит:

— А его он взял с собою — на пляж под Гудауты?

— Кого его?

— Торцовый на двадцать два.

Взрыв хохота, который ничем не перекроешь... Посмеются, разойдутся, но кое-кто перед запуском окаянного «изделия» возьмет да сунет в карман торцовый ключ по сечению крана магистрали, а то и поволокет с собою ящик с набором торцовых головок.

Много-много лет тому назад, у такой же бочки, где плавали желтые окурки, под навесом, спасающим от солнца, прозвучала впервые фамилия инженера Травкина, положив начало легенде о нем — головокружительным слухам, сказкам, вымыслам и достоверным известиям о жизни, работе и безумствах человека, взлетевшего к славе так высоко, что до сих пор неизвестно, где он — на стационарной орбите, недосягаемый глазу простого смертного, или подорван по команде с земли, как сбившаяся с курса ракета.

Полигон мало чем отличался от любого завода, колхоза или зачуханной конторы в каком-нибудь Голутвине. Везде люди, везде работа, и везде надо делать только то, что предписано свыше. И как в иссушающем зное пустыни путники мечтают о стакане газировки, так и над заводскими трубами, силосными башнями, над крылечками контор витают образы безумцев, сделавших что-то по собственному хотению и много лучше того, что им предписывалось. На седьмом или восьмом году полигонной жизни Вадим Алексеевич Травкин, миляга и скромник, вдруг возглавил крупный зенитно-ракетный комплекс «Долина», стал главным конструктором его и, к удивлению всех площадок, довел комплекс до ума, сбил ракетами все мишени, отстрелялся, так сказать, на «сто», с песнями, как говорится, сдав заказчикам комплекс.

Тогда-то и оформилась легенда о везучести инженера Травкина. Ветры перемен, свиставшие над страной и полигоном, сдували порой ореолы с легендарного инженера. Зато в полном безветрии молва возносила его.

Но несомненно и то, что Травкин не состоялся бы, не будь при нем Родина, Воронцова и Стренцова. Только благодаря им, Владимиру Родину, Валентину Воронцову и Михаилу Стренцову, и смог Вадим Алексеевич Травкин дать стране «Долину», и о троице этой разговоров велось тогда не меньше, чем о Травкине. Яркие, запоминающиеся фигуры — и внешностью, и манерами, и речами. Чего нельзя сказать о Травкине. Вспоминался он всем человеком тихим, некомпанейским, синеглазым, высоким, всегда опрятным. Не приписывают ему и тех изречений, что становятся памятными.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.