Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля.

Зенькович Николай Александрович

Серия: Досье [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля. (Зенькович Николай)

Глава 1

Семейные корни

По православному обычаю, после появления на свет, а это случилось 2 марта 1931 года, Мария Пантелеевна Горбачёва тайно крестила своего первенца Виктора, наречённого так при рождении, в церкви. Батюшка дал ему имя Михаил, вопреки тому, которым назвали его в семье. Об этом наш первый президент страны, теперь уже бывший, как-то рассказывал, причём почему-то чуть ли ни с огромным удовлетворением. По всей вероятности, мотивы такого удовлетворения в том, что имя Михаил происходит от библейского — «равный Богу», или «Божественный».

Ещё об имени. Дома, в семье, Раиса Максимовна называла его Миня. При посторонних — по имени-отчеству.

Будучи не у дел, Михаил Сергеевич часто обращается к истории своей семьи, микромир которой, её искания, испытания и потери он связывает с макромиром человеческой драмы «большой истории». Но это уже на пенсии. В годы же карьерного взлёта, заполняя на очередном витке служебного продвижения всевозможные анкеты, листки по учёту кадров, излагая автобиографию, Михаил Сергеевич о некоторых жизненных перипетиях близких предков предпочитал умалчивать.

Его предки — горстка украинских крестьян, — спасаясь от голода, основали в 1861 году поселение: три тысячи жителей Привольного были удалены от всех центров цивилизации. Так, Ставрополь, «префектура» этого края на Северном Кавказе, находится в 160 километрах от Привольного, ближайший вокзал — на расстоянии 50 километров. Что касается Москвы, то это был совсем другой мир: 1600 километров, 24 часа на поезде.

Дед генсека по матери: «Являясь врагом ВКП(б) и советской власти…»

«Дед мой, Пантелей Ефимович Гопкало, революцию принял безоговорочно, — вспоминал в 1995 году Михаил Сергеевич. — В тринадцать лет он остался без отца, старший среди пятерых. Типичная бедняцкая крестьянская семья. В Первую мировую войну воевал на Турецком фронте. Когда установилась Советская власть, получил землю. В семье так и звучало: «Землю нам дали Советы». Из бедняков стали середняками. В 20-е годы дед участвовал в создании в нашем селе ТОЗа — товарищества по совместной обработке земли. Работала в ТОЗе и бабушка Василиса Лукьяновна (её девичья фамилия Литовченко, её родословная своими корнями тоже уходила на Украину), и совсем ещё молодая тогда моя мать Мария Пантелеевна».

В 1928 году дед будущего генсека и президента вступил в ВКП(б), стал коммунистом. Он принял участие в организации местного колхоза «Хлебороб», был его первым председателем.

На совещаниях в ЦК говорливый генсек любил вспоминать эпизоды своего детства. Однажды на Политбюро, когда обсуждался его доклад, разговор коснулся коллективизации, и в моём блокноте появилась такая вот запись: «М.С.: Я спрашивал свою бабушку Василису Лукьяновну:

— Как там, бабушка, колхозы создавали? — Она очень любила меня, потому что единственный внук. Она говорит:

— Люди так говорили: вот чёрт те Гопило, что он затеял?

Я говорю:

— У нас с колхозами как шло?

— Да как, — говорит, — всю ночь твой дед гарнизует, гарнизует(организует. — Н.3.) , а наутро все разбиглись…»

Подобных записей за время работы в ЦК КПСС в 1985–1991 годах сделано немало. Более десяти лет пролежали они в моём архиве. Теперь, как говорится, лягут в строку.

В 30-е годы дед Горбачёва возглавил колхоз «Красный Октябрь» в соседнем селе, в 20-ти километрах от Привольного. И пока внук не пошёл в школу, он в основном жил с дедом и бабушкой. Там для него вольница была полная.

— Любили они меня беззаветно, — вспоминал Михаил Сергеевич. — Чувствовал я себя у них главным. И сколько ни пытались оставить меня хоть на время у родителей, это не удалось ни разу. Доволен был не только я один, не меньше отец и мать, а в конечном счёте — и дед с бабушкой.

В детстве он ещё застал остатки быта, который был характерен для дореволюционной и доколхозной российской деревни. Саманные хаты, земляной пол, никаких кроватей — спали на полатях или на печи, прикрывшись тулупом или каким-нибудь тряпьём. На зиму, чтоб не замёрз, в хате помещали и телёнка. Весной, чтоб пораньше цыплят вывести, здесь же сажали наседку, а часто и гусынь.

— С нынешней точки зрения, бедность невероятная, — сокрушался Михаил Сергеевич. — А главное — тяжёлый, изнурительный труд. О каком «золотом веке» российской деревни говорят наши современные борцы за крестьянское счастье, я не понимаю. То ли эти люди вообще ничего не знают, то ли сознательно врут, то ли у них отшибло память.

В доме деда Пантелея Ефимовича он впервые увидел на грубо сколоченной книжной полке тоненькие брошюрки. Это были Маркс, Энгельс, Ленин, издававшиеся тогда отдельными выпусками. Стояли там и «Основы ленинизма» Сталина, статьи и речи Калинина. А в другом углу горницы — икона и лампада: бабушка была глубоко верующим человеком. Прямо под иконой на самодельном столике красовались портреты Ленина и Сталина. Это «мирное сосуществование» двух миров нисколько не смущало деда. Сам он верующим не был, но обладал завидной терпимостью. Авторитетом на селе пользовался колоссальным.

— Знаете, какая любимая шутка была у моего деда? — спрашивал, чтобы разрядить обстановку, Михаил Сергеевич. — «Главное для человека — свободная обувь, чтобы ноги не давило».

Первое потрясение, которое он пережил мальчишкой, — арест деда. Его увезли ночью. Бабушка Василиса переехала в Привольное к отцу и матери Михаила.

— Помню, как после ареста деда дом наш — как чумной — стали обходить стороной соседи, и только ночью, тайком, забегал кто-нибудь из близких. Даже соседские мальчишки избегали общения со мной. Теперь-то я понимаю, что нельзя винить людей: всякий, кто поддерживал связь или просто общался с семьёй «врага народа», тоже подлежал аресту. Меня всё это потрясло и сохранилось в памяти на всю жизнь.

Прошло много лет, но, по его словам, даже тогда, когда он был секретарём горкома, крайкома партии, членом ЦК и имел возможность взять следственное дело деда, не мог перешагнуть какой-то психологический барьер, чтобы затребовать его. Лишь после августовского путча попросил об этом Вадима Бакатина.

Всё началось с ареста председателя исполкома Молотовского района: его обвинили в том, что он якобы является руководителем «подпольной правотроцкистской контрреволюционной организации». Долго пытали, добивались, чтобы назвал участников организации, и он, не выдержав пыток, назвал 58 фамилий — весь руководящий состав района, в том числе и деда Миши, заведовавшего, по словам Михаила Сергеевича, в то время районным земельным отделом (по другим сведениям, Пантелей Ефимович возглавлял районное заготовительное управление):

Из протокола допроса Топкало Пантелея Ефимовича:

«— Вы арестованы как участник контрреволюционной правотроцкистской организации. Признаёте себя виновным в предъявленном вам обвинении?

— Не признаю себя виновным в этом. Никогда не состоял в контрреволюционной организации.

— Вы говорите неправду. Следствие располагает точными данными о том, что вы являетесь участником контрреволюционной правотроцкистской организации. Дайте правдивые показания по вопросу.

— Повторяю, что не был я участником контрреволюционной организации.

— Вы говорите ложь. Вас уличают ряд обвиняемых, проходящих по этому делу, в проводимой вами контрреволюционной деятельности. Следствие настаивает дать правдивые показания.

— Категорически отрицаю. Никакой контрреволюционной организации не знаю».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.