Первый особого назначения

Соколовский Александр Александрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Первый особого назначения (Соколовский Александр)

Часть первая

Глава первая

Все звали его Гришей. Может быть, у него было какое-нибудь другое имя. Даже наверняка другое. Но жильцы всех тридцати двух домов на Садовой улице звали его Гришей. Вероятно, это имя досталось ему в придачу вместе с тесной каморкой во флигельке дома номер четырнадцать. Каморку эту года два назад занимал дворник дядя Гриша, угрюмый человек с косматой бородой, огромными, как лопаты, ручищами и такой здоровой глоткой, что голос его гремел по всей улице, если он бранился с кем-нибудь из соседей.

Умер дворник неожиданно. Должно быть, от огорчения. Вышел зимним утром с метлой на улицу, увидел, какие сугробы за ночь нагнала метель, ругнулся басовито и упал лицом в снег. Приехала «Скорая помощь», увезла дворника в больницу, а через день похоронили его на городском кладбище, до которого с Садовой было идти совсем недалеко.

Вот тогда-то и занял комнатушку дяди Гриши новый жилец.

Был он так же нелюдим и угрюм, как и дворник. Но в отличие от дяди Гриши брил бороду. Да еще голоса его никто никогда не слышал. Жилец был глух и нем, наверно, от самого рождения. И так как имени его никто не знал, то и стали его все звать попросту Гришей. Только уже без «дяди». Глухонемой жилец был моложе дворника. На вид ему можно было дать не больше сорока лет.

В своей каморке Гриша вскоре открыл маленькую ремонтную мастерскую. Здесь он и жил, или, вернее, спал, за фанерной перегородкой, которой разделил комнатушку на две части.

Много ходило о нем по дворам разных толков и пересудов. Тем более, что сам Гриша о себе ничего не мог рассказать. Жил он замкнуто и ни с кем из соседей не водил дружбы. Даже на улице появлялся только в сумерки, чтобы зайти в магазин — купить какой-нибудь еды. Но какие бы слухи о нем ни ходили, все жильцы всех тридцати двух домов на Садовой — все, у кого была надобность запаять старую кастрюлю, починить электроплитку или утюг, выточить новый ключ от двери или заклепать лопнувшую патефонную пружину, без спора соглашались друг с другом, что у Гриши золотые руки.

Степка впервые попал в Гришину мастерскую года полтора назад. Мать тогда послала его отнести в починку прохудившийся эмалированный тазик.

Все толки про Гришу были Степке хорошо известны. Он знал, что иные соседки уверяли, будто бы глухонемой мастер родился в этом городе, но что еще маленьким его украли и увезли куда-то бродячие цыгане. Были слухи, что он долгое время просидел за какие-то грехи в тюрьме. А толстый Вовка Чмоков из дома номер двадцать, по прозвищу Пончик, уверял ребят, что Гриша даже вовсе не глухонемой и что он прекрасно говорит и все слышит. Кое-кто поговаривал, будто бы Гриша появился в городе во время войны, когда Советская Армия выбила отсюда фашистов…

Война… Степка читал про нее в книжках. Он родился спустя четыре года, как отгремели последние залпы под Берлином. Но зато он хорошо помнил, как заново строился разрушенный фашистами город. Новые дома вставали на месте пыльных пустырей и кирпичных развалин. На окраине, далеко от Садовой, выстроен молочный комбинат. У вновь отстроенного вокзала — кондитерская фабрика. А совсем близко от Степкиного дома — консервный завод. Этот завод был виден из окошка комнаты, где жил с отцом и матерью Степка. Зимой, когда наступали ранние сумерки, он светился огненными окнами, словно громадный пароход, который плыл куда-то далеко-далеко, дымя трубой, высокой, как мачта. Там, на заводе, работал Степкин отец.

А развалины… Они тоже были… За городом. Развалины старинного монастыря. Они возвышались на холме грудой обветшалых каменных стен со сломанными зубцами и полуразрушенными башнями. На эти развалины летом приезжали посмотреть иностранные туристы. Еще их интересовала деревянная церквушка в сквере недалеко от вокзала. Она каким-то чудом уцелела во время войны. И хорошо, что уцелела, потому что была и впрямь удивительна. Построили ее безвестные мастера без пилы и без единого гвоздя, «под топор», во времена царствования императрицы Анны Иоанновны, не то в 1735, не то в 1736 году.

В те давние годы город еще не был городом. Он был небольшой деревней, рассыпавшейся домишками у подножья монастырского холма. Единственным каменным зданием в той деревушке был дом, который стоял на месте теперешнего дома номер двадцать, того самого, где жил толстый Вовка. Конечно, от прежнего особняка не осталось и помину. Разве что фундамент и подвалы под домом. Для чего и когда были вырыты владельцем особняка эти подвалы, Степка толком не знал. Зато в них можно было прятаться во время игр. И Вовка Пончик очень гордился, что живет в доме, где есть такие таинственные подземные ходы. Он не раз говорил, что там, в подвалах, хранится богатый клад, только найти его невозможно, потому что надо знать особое волшебное слово, от которого глаза будут видеть сквозь стены. Однако Степка Вовке не верил. И не очень-то верил Степка, будто глухонемой Гриша из дома номер четырнадцать притворяется немым и глухим. А все же прошлая, да и теперешняя жизнь глухонемого была окружена таинственностью. Потому-то, наверно, дрогнуло у Степки сердце, когда он, грохнув тазиком о косяк, толкнул низенькую пружинящую дверку, на которой мелом была выведена кривая надпись: «Мастерская».

Тесная комнатушка от пола до потолка была наполнена шипеньем, гулом и голубоватым чадом. Дневной свет едва пробивался сквозь узенькое окошко. Но в каморке было очень светло от двух громадных ламп, свечей по двести, которые горели — одна под потолком, а другая на верстаке перед мастером. Третья лампочка, поменьше, вспыхнула на стене и погасла, как только дверь за Степкой захлопнулась. Гриша поднял голову, равнодушно взглянул на мальчика и кивком указал на скамейку возле двери. Степка понял: надо сесть и подождать.

Тихонько сидя у двери, Степка украдкой стал осматриваться. Половину мастерской занимал широкий верстак с привинченными к нему большими тисками, уставленный приготовленными к починке плитками, утюгами и прочим хламом, заваленный мотками проволоки и изоляционной ленты, кусками жести и железа, какими-то винтиками, болтиками и пружинками. На верстаке гудел примус, на котором калился паяльник, и била синим свистящим пламенем паяльная лампа. Стена над верстаком была увешана связками ключей, замками и гайками всех размеров, нанизанными на веревки, словно бусы. Рядом с гайками висел отрывной календарь.

Оглядев комнатушку, Степка стал смотреть как работает Гриша. Насупив густые брови, мастер припаивал ручку к узорному подстаканнику будто свитому из тонких серебряных кружев. Длинные морщины у него на лбу то собирались вместе, как мехи у гармошки, то распрямлялись, оставляя лишь тонко прочерченные полоски. Он работал, не обращая на Степку внимания. Острие раскаленного паяльника опускалось на кусочек янтарной канифоли, которая дымилась и шипела. Гриша ловко отделял от оловянной палочки блестящую каплю и легонько касался паяльником основания ручки. Движения его были точны и осторожны. Должно быть, ему нравилась эта кропотливая работа. Время от времени он отставлял подстаканник на вытянутую руку и любовался результатами своего труда.

Наконец ручка была припаяна. Гриша выпрямился на табурете и стал медленно поворачивать подстаканник перед глазами. Вдруг лицо его стало сосредоточенным и задумчивым. Брови еще теснее сошлись к переносице. Он как будто вспоминал о чем-то, глядя на серебряные узоры. Паяльник со стуком упал с верстака, и раскаленный его конец зарылся в скомканную газету, валившуюся на полу. Газета задымила и начала тлеть.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.