Рыцари Грааля

Дудко Дмитрий Михайлович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Рыцари Грааля (Дудко Дмитрий)

Да вы садитесь, Сева. Вашу работу я прочел. Замечаний, конечно, уйма, они все тут, на полях. Но в целом — молодец! Сам Сальвиан похвалил бы ваш перевод — конечно, знай он современный русский… Скажите, Сева, а смогли бы вы понять разговор на этой самой позднеантичной латыни? И не современных латинистов, а людей, для которых она была родным языком? По крайней мере, для одного. А я вот слышал и почти все понял. И было мне тоже двадцать четыре… Да, а я-то думал, что председателя университетского клуба любителей фантастики удивить нельзя … Нет, я не шучу. И машина времени не при чем. Вы, конечно, знаете о священном Граале? Да, его представляют то чашей с кровью Христа, то чудесным камнем… А те двое видели его — и остались живы. Тогда я считал нужным молчать об этом, но теперь, через сорок лет… Все чаще думаю: а вдруг их уже нет? Или, еще хуже, уцелел тот, для кого латынь была родной? Да и сам я не вечен… Доказательств предъявить не могу, не знаю даже названия того замка, так что хотите — считайте это фактом, а хотите — сюжетом для фантастического рассказа.

В сорок втором я попал в плен под Керчью, затем бежал и очутился во Франции. Жил в Анжере под видом белоэмигранта, участвовал в Сопротивлении. В мае сорок четвертого гестапо выследило нашу организацию, и я оказался в концлагере где-то под Шартром.

Как-то утром в лагере появился эсэсовец в погонах штандартенфюрера. Лет под сорок, стройный, подтянутый, даже красивый. Я знаю только двух человек, элегантно выглядящих в эсэсовской форме — Тихонова-Штирлица и его. Лицо умное, гордое. Не чванливое, как у всех этих коричневых юберменшей, а именно гордое, аристократическое. Он и был аристократ, рейнский барон Людвиг фон Штерн — это мы после узнали.

Наш коротышка-комендант вывел из строя десять человек, в том числе и меня. Барон окинул нас взглядом и говорит этак насмешливо и многозначительно: «Вы, господа коммунисты, конечно, не верите в рай. Однако гарантирую: вскоре кое-кто из вас увидит жизнь вечную, хотя и не ту, которую обещают попы».

Нас загнали в машину с закрытым кузовом и повезли неведомо куда. Из тех десяти мне больше всего запомнились двое: Морис Летурно и Серж Оболенский. Морис — руководитель лагерного комитета, умный, волевой — словом, настоящий коммунист. А Серж… Называю его даже мысленно на французский лад, хотя он этого не любил. Вообще для него выглядеть в моих глазах русским было делом чести. Всю сознательную жизнь он провел во Франции и к «белым идеалам» относился весьма иронично.

Так вот, высадили нас во дворе какого-то замка. Двор — как колодец. Стены и башни высокие, из дикого камня, кладка грубая. Видно, что строили в самые феодальные времена — тогда не до удобств было, не до изящества. Только к главной башне прилепилось безвкусное двухэтажное строение в стиле ампир. Нас поместили в подвале под ним. Целую неделю мы расчищали заваленное подземелье под главной башней, затем — уходящий вглубь коридор, потом — карстовую пещеру.

Для нас с Сержем, впрочем, вскоре нашлась работа наверху. В замок то и дело прибывали ящики с картинами и антиквариатом, награбленными людьми Гиммлера. Мы разгружали их и таскали наверх, а затем барон пронюхал, что Серж — искусствовед, а я — филолог, и стал использовать нас как экспертов. Мы, конечно, добросовестно пытались его обманывать, но у штандартенфюрера оказались прямо-таки необъятные познания в этих областях. По-моему, черномундирный интеллектуал просто отводил с нами душу. Не с эсэсовцами же беседовать о науке и искусстве!

Охранники были уверены, что барон ищет сокровища тамплиеров. На этом и решил сыграть Морис. Он приметил одного немца, который больше всех болтал о кладе и невероятно злился из-за карточных проигрышей. Ганс — так его звали — до войны держал галантерейную лавочку и пускался во всевозможные коммерческие авантюры, почти всегда неудачные. Ему-то и принялся Морис внушать, будто Серж лучше барона знает, где искать клад. Ганс, конечно, мог нас выдать, но … две трети клада выглядели заманчивее недельного отпуска. Договорились так: Ганс напросится дежурить у нашего подвала ночью, мы под его присмотром выроем клад, поделим, снимем часового у ворот, захватим машину и бежим вместе с Гансом в сторону фронта (союзники уже высадились в Нормандии). Галантерейщик, таким образом, рассчитывал приобрести сразу и состояние, и репутацию антифашиста. Мы же собирались попросту обезоружить его в подземелье.

Как-то вечером, когда мы с Сержем разгружали очередную партию награбленного, во дворе замка появился армейский майор примечательной наружности. Светловолосый, в плечах косая сажень, лицо открытое, смелое, на лбу шрам. Ну, думаю, задаст жару эсэсовским тыловым крысам. И точно, стал требовать от штандартенфюрера очистить замок для штаба какого-то генерала. Препирались они, ссылались на Клюге и Гиммлера, и вдруг барон предлагает майору поговорить у него в кабинете. Майор оглянулся на охранников у ворот и пошел за бароном, а за ними — двое здоровенных головорезов.

Тут мы быстро подхватили последний ящик и поспешили наверх. Серж принялся разбирать привезенное, а я забрался в камин. Дымоход его сообщался с другим камином — в кабинете барона. То, что я услышал, заставило меня забыть обо всем. Эти двое говорили на латыни! Не на очищенной университетской латыни, а на языке поздней империи! Барон говорил несколько чище и свободнее…

— Твоя наглость, Эвервульф, просто изумительна. Думал, я не узнаю тебя без твоей варварской бороды?

— А я и не ожидал тебя здесь увидеть. Благородный сенатор, легат Луций Эмилий Квириний в роли чистокровного нордического арийца! Я думал, ты у Муссолини…

— Из всех пародий на наш Рим эта — самая тошнотворная! По мне, лучше уж называться германцем, но чувствовать себя римлянином.

— Хороший же Рим ты себе нашел…

— Рим — не на Тибре. Он, если хочешь, в платоновском мире идей… Я воевал за Западную империю — пока она не погибла, потом — за Восточную, пока восточные римляне не обратились в гречишек. Потом пришел Карл Великий, и я понял, что борюсь за Римскую империю, а не за владычество римлян. Я служил франкским императорам, затем — германским, пока от Священной Римской империи не осталось одно название. И тогда я понял, что борюсь не за Римскую империю, а за римскую идею.

— В чем же она?

— Власть — для избранных! Культура — для избранных! Мир — под властью избранного народа! И я усмирял «жаков» и таборитов, гугенотов и казаков Хмельницкого, якобинцев и большевиков — всех варваров, способных лишь разрушать. Клянусь Юпитером, жизнь мне никогда не надоест!

— Она не надоест и мне, клянусь Солнцем! Пока простые люди не разучатся любить свободу, мне найдется, за что обнажать меч.

— Знаешь ли, гот, мне даже жаль тебя. С кем ты только не шел: павликиане, альбигойцы, гуситы, пуритане, Бабеф, Маркс… А где оно, ваше Царство Солнца? Пойми, масса слишком глупа, жадна и склонна к разрушению. Цепи, кнут и самые примитивные наслаждения — вот все, что ей нужно оставлять. Только тогда избранные смогут развивать цивилизацию.

— Ложь! Вы сами держите народ в грязи и невежестве, учите его своим порокам… Да какие вы избранные? Нет такой мерзости, которой вы не наслаждались!

— Среди избранных тоже есть своя чернь. Но она — лишь пьедестал для истинных аристократов… Да вы и сами побеждали, и что же? Варварская оргия, а затем — господство новой элиты. Таким уж сделал людей естественный отбор, а исправить их природу некому — богов ведь нет. Кстати, о богах: разве вы, германцы, не верили, что знатные идут по смерти в Валгаллу к богам, а чернь — в мрачный Хель?

— Мы верили не только в Валгаллу, но и в грядущее царство Бальдра-Солнца, в котором не будет ни войн, ни жажды золота. Но это царство придет через великую битву и мировой пожар, в котором сгорят все «избранные» вроде тебя, вместе с вашими богами!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.