Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

Вишневский Евгений Венедиктович

Серия: Путешествие с улыбкой [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая (Вишневский Евгений)

Предисловие

Мой отец говорил мне одно и то же всякий раз, когда, сидя дома за обильным столом, с любовью накрытым моей матерью, в кругу родственников и друзей, я рассказывал о своих необыкновенных путешествиях:

— Ну ладно, вот объездил ты весь белый свет, в какой только тмутаракани не побывал, а ни одной фотографии оттуда не привез — поглядеть-то ни самому, ни другим не на что... Вот погоди, состаришься, и никакой памяти у тебя об этих диковинных местах не останется. Заводи, заводи себе, пока не поздно, фотоаппарат.

— Да ведь я не умею фотографировать, — разводил я руками. — Пробовал — не получается.

— Да чего там уметь-то? Поставил диафрагму, нужную выдержку, навел на резкость, нажал на кнопку — готово!

— Э-э нет, отец, фотографирование — это искусство. А ко всякому искусству непременно нужно иметь талант, иначе лучше и не связываться, — отвечал я.

— Ну да, скажи уж лучше, что тебе денег жалко, — усмехаясь, начинал подначивать он меня. — Хочешь, я подарю тебе фотоаппарат, если уж ты такой жмот.

Такие вот шутливые перепалки возникали у нас с отцом всякий раз, как я возвращался откуда-нибудь с Алтая, Ямала, Полярного Урала, Восточных Саян или Байкала. Это шутливое пикирование, превратившись в обязательный ритуал, по-своему забавляло меня, я начал даже считать его непременной точкой к каждому своему путешествию. Однако с течением времени, сперва незаметно, затем все сильнее и сильнее, мною начало владеть некое чувство, похожее на беспокойство: а ведь, пожалуй, в чем-то отец и прав — надо как-то останавливать прекрасные мгновения моих действительно замечательных путешествий, каким-то образом фиксировать их с тем, чтобы потом, в будущем, вновь переживать с помощью своей памяти. Фотографировать я, надо прямо признать, не умею, и похоже, в этом даре мне отказано раз и навсегда, но ведь я худо-бедно могу описывать свои переживания словами. И тогда я решил писать дневники, причем непременно описывать каждый день, каким бы скучным и ординарным он ни казался.

Я записывал события каждого прошедшего дня обычно вечерами у костра, печки или примуса (в зависимости от местности и обстоятельств) и взял себе за правило описывать как можно подробнее не только все произошедшие события, не только все разговоры, которые велись у нас в отряде, но и какие-то мысли, пришедшие мне в связи с этими разговорами. (Впоследствии, много лет спустя, а иногда и почти сразу же становились очевидными наивность, дилетантизм многих мыслей и суждений, а частенько и самое обыкновенное завирание. Но я решил ничего в дневниках не исправлять, оставить все, как было: ведь и дилетантизм, и наивность, и желание подзагнуть ради красного словца — все это тоже было частью того времени и того путешествия.) Разумеется, писал я наспех, небрежно, но, удивительное дело, несмотря на это (а может, как раз наоборот, именно благодаря этому), мне самому и моим ближайшим друзьям, которым я давал эти заметки, читать их было интересно. Видимо, основную прелесть в них составляет не художественное и стилистическое достоинство (откуда там оно?!), но то, что называют «обаянием факта». Так в посредственном кинофильме совершенно прекрасными выглядят вмонтированные туда кадры хроники, и самой выразительной и яркой кажется «игра» обычного прохожего, который не подозревает, что его снимают на пленку.

К сожалению, я пришел к мысли описывать каждый день своих экспедиций довольно поздно, и об очень многих моих путешествиях, увы, не сохранилось ни строчки. Несколько раз я пробовал, напрягая свою память и фантазию, восстановить их (хотя бы частично, самые яркие моменты!), получалось все же не то. Мало того, некоторые свои записи мне пришлось оборвать задолго до окончания путешествия: на Курильских островах у меня просто кончилась бумага, а на Восточном Таймыре, на мысе Цветкова, мне было так плохо, что даже писать об этом не хотелось...

И вот теперь, по мере того как все большее время отделяет меня от моих путешествий по Алтаю, я начинаю забывать яркие и жутковатые подробности ночной грозы, которая застала нас на самой вершине горы Ревнюхи (огненные стрелы молний вонзались прямо у наших ног, и одна попала даже в наш котелок и расплавила его). И мерзкую сцену убийства медведя, которого лесник поймал в петлю и продал геологам-съемщикам на мясо. Три часа палили они в бедного зверя из двух карабинов, мелкокалиберной винтовки и жаканами из ружья. Медведь уж был весь дырявый, как решето; кровь хлестала из него фонтанами, а он все рвался в этой проволочной петле — морда в пене, глаза налиты кровью...

Начинает уж стираться из памяти и наш пеший переход по ямальской тундре вдвоем с профессором-геологом, грузином по национальности (вот уж и фамилию его забыл, и имя-отчество). Дорогой он мне рассказывал о своем отце, сподвижнике Сталина и Камо, об их засадах на Военно-Грузинской дороге, а над нами, распластав свои огромные белые крылья, все летела полярная сова и круглыми желтыми глазами не мигая смотрела на нас...

И рискованное путешествие по Восточным Саянам, вверх по бешеной реке Китой, когда мы пытались пройти с вьючными лошадьми крутыми горными тропами в те места, куда до нас лишь однажды прошли геодезисты, да и то не на лошадях, а на оленях. (Спасибо, хватило у нас тогда благоразумия повернуть после того, как одна за другой сорвались в Китой две лошади.)

И страшное наводнение в верхоянской горной стране, когда сидели мы на крохотном уступе, а вода у нас на глазах поднималась все выше и выше, нам же деваться было некуда.

И удачливая охота на красавца изюбря возле солонцов, где мы в охотничьем скрадке приманивали его игрой на берестяной дудочке.

И многое, многое другое. То, что было, да сплыло и, постепенно выцветая, уходит из моей памяти навсегда.

Но то, что удалось записать, — осталось, и теперь, перечитывая снова и снова эти свои небрежные записи, я опять бреду сквозь роскошный, совершенно непуганый мир зверей, рыб и птиц по отливной полосе Кунашира; продираюсь через бамбуковые джунгли Итурупа; пересекаю в кузове самосвала всю знаменитую «золотую» колымскую трассу; обхожу причудливые, сияющие неземным светом ледяные торосы моря Лаптевых; пеку хлеб на примусе в таймырской тундре на склонах каменного «торта» диковинного горного массива Тулай-Киряка-Тас. И если вместе со мной хотя бы малую толику моих переживаний испытает и тот, кто никогда не бывал в этих необыкновенных местах, а просто на досуге перечитал мои скромные заметки, я буду счастлив вдвойне.

...Прошло довольно много лет. Мои экспедиционные дневники разбрелись среди друзей и знакомых, так что у меня самого остались лишь обрывки да первоначальные, устланные комариными трупами и закапанные свечным салом книжечки-пикетажки [1] , в которых прочесть что-либо с каждым годом становилось все труднее. И вот в один прекрасный день, убоявшись того, что и эта овеществленная память изотрется без следа, я решил свои экспедиционные дневники восстановить.

Я редактировал свои корявые строки десяти-, двенадцати- и даже семнадцатилетней давности, стараясь сохранить в них то давнее время, те обстоятельства и того, давнего, себя. Удалось ли мне это — не знаю, но я старался, честное слово. Вместе с тем время от времени я не мог удержаться от комментариев с точки зрения себя сегодняшнего. Может, это и испортило мои бесхитростные заметки, но зато связало их все в единый тугой узел, прочно свив прошлое с настоящим.

-----

1967 год

Курильские острова

27 июня

Итак, я лечу на Курилы.

Леня Парфенов, с которым мы прошлым летом пытались пройти на вьючных лошадях в самые верховья саянской реки Китой, нынче твердо обещал мне экспедицию на Курильские острова, которую он сам и должен возглавить.

Первая посадка моего самолета — в Иркутске.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.