Забытая ночь

Заяицкий Сергей Сергеевич

Жанр: Русская классическая проза  Проза    Автор: Заяицкий Сергей Сергеевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Я сидел под сосною на опушке леса и смотрел, как «отдыхающие» репетировали номер предстоящего вечером в «доме отдыха» кабаре.

Актеры двигались на фоне желтого поля, ровно уставленного снопами.

Среди простора слабо стучали гитарные струны.

Молодой инженер пел:

Помолился он за Клару. Долорес щедрей была И дала реалов пару… И дала реалов пару…

Почтенный хирург-режиссер, стоя в стороне, всеми морщинами лица переживал песню…

— Больше радости, — кричал он «нищему», — Пепита, не зевайте…

Но Пепита та бедна. Не имела ни реала. Вместо золота она Бедняка поцеловала!

Пышная терапевтичка сняла пенсне и поцеловала нищего…

— Торговец цветами, торговец цветами, — кричал хирург, — ну, чего зеваете, ей-богу!

За букет из красных роз Отдал он все три реала И красавице поднес, Что его поцеловала…

— А розы вечером будут? А то с васильками ужасно неудобно получается…

— Будут, будут розы… Но больше экспрессии… Испания… ведь Испания!..

Вдалеке над полем поднялся дымок и что-то зарычало.

— Климовские с трактором возятся… Америка, а не Испания! Ха, ха!

Хирург отер пот со лба и вдруг захлебнулся летним восторгом.

— Я помню, мы эту штуку еще в одиннадцатом году ставили на юбилее Коноедова… Нищего тогда покойный Травин изображал… Вот Испанию, собака, запустил… Глаза выпучил, пыхтит… Но подумайте!., была революция… чорт знает, какие годы… И вот опять… Донна Клара, Долорес и прелестная Пепита… Живучи мы, как черти…

— Пошли философию разводить!.. Надо, господа, еще раз репетировать… У меня мимика не удается. Зуб ноет!

— Сойдет… Но давайте еще… Я всегда рад!

Струны опять застучали:

Три красавицы небес — Шли по улицам Мадрида… * * *

Мне захотелось пить, и я пошел в деревню раздобыть молока…

Дорога повела меня мимо былого помещичьего гумна через заброшенный парк. Над прудом среди груды кирпичей белела одинокая, устремленная в ясное небо колонна.

В стороне на пригорке толпились кресты кладбища, а немного дальше виднелась деревня.

Я толкнулся в первую избу.

Старуха приняла меня ласково и полезла в подполье за молоком. Она одна была дома — все работали в поле.

В избе рядом с посудною полкой стояла александровских времен красного дерева этажерка с маленьким гербом на дверце. На ней лежали книжки старые с пестрыми форзисами: «Плутарх для прекрасного пола», два больших тома великой французской энциклопедии и еще какая-то исписанная записная книжка с цифрой 1919 на заглавном листе. Вот то, что я прочел в ней.

* * *

«Кошмар и ужас… Морозная ночь — осень, правда, еще только — но уж с сибирских тундр ползут легионы былых привидений и от их дыхания холодно и тоскливо необычайно.

Тоска сидит съежившись у меня на груди тяжелая, как мешок с рожью — не подняться, не пошевелиться. В соседней комнате во сне ли, на яву ли бормочет тетушка моя Екатерина Петровна — бредит лучшими временами, а может быть — вслух думает, что бы такое продать завтра. При свете неугасимой лампады различаю черный лик евангелиста. Евангелист пишет огромными буквами. Встаю, надеваю отцовский халат — вата из него торчит бакенбардами — и пишу. Поглядываю на евангелиста. Холодно.

Подхожу к окну — темно. Там где-то огромная степь и по ней ползут черные змеи — поезда — ползут, останавливаются и хрипят в судорогах и звякают на весь мир ржавыми цепями. Сидит, свесив ноги — наган у пояса — путешественник и глядит в мрак, а из мрака ему подмигивает алое зарево и на кожаной куртке трепещут алые блики. Вот вся Россия. Но странно не это. Странно то, что всем этим я почему-то втайне горжусь. Знаю, что там где-то экспрессы зеркальностенные и англичанин в шоколадной с шелковыми отворотами пижаме. Даже чувствую, как пахнет сигарой. И все-таки горжусь…

Не угодно ли — красное знамя на Notre Dame, и в Пантеоне всемирный совдеп под председательством Владимира Ленина…

На подоконнике рассыпаны, будто орудия пыток в Нюренбергском музее, приборы из проволоки и из гнутого металла. Вот этим некогда сбивали сливки, этим чеканили печенья и вафли. В магазинах продавали их и расхваливали почтительные приказчики и без них нельзя было пообедать. А теперь разве подарить их мальчишкам, чтоб пугали воробьев и галок? Так же на подоконнике всероссийского „окна в Европу“ рассыпаны древние императивы, веками освященные обычаи, добродетели, пороки! Вздор. Вот старая коробка из-под конфет — на ней Козьма Крючков. Убил в конце июля 1914 года одиннадцать немцев и удостоился великой славы. А ткни он только как следует одного из немцев в начале июля или обругай поцветистей, так, пожалуй, посидел бы с пауками в карцере. Тетушка моя Екатерина Петровна стучит в стену:

— Саша, ты бы Роберта Францевича спросил, выжималку для лимонов не купит ли… Он в Париж едет, там это, небось, еще нужно.

Да, там это еще нужно. Там еще лимоны выжимают и „о, ma patrie!“ кричат. Опять чувствую, как сигарой пахнет… Пахнуть бы на весь мир махоркой так, чтоб задохлись… Ведь это в первый раз, что русский Россией гордится…

* * *

— Нет, постой. Ты на вопрос мне отвечай… Ты воспитание какое получил?

— Ну, буржуазное…

— Да не „ну буржуазное“, а говори просто буржуазное. Твой отец кто был?

— Капиталист.

— Хорошо-с… Теперь — подожди, дай мне сказать… Угнетал он рабочих?

— Угнетал.

Тетушка моя Екатерина Петровна, приготовляя печенья из разной гнили, качает головой: договорились.

Старик бегает из угла в угол, лавируя между мебелью, а я бледнею.

— И все-таки, как вы, дядя Петя, ни горячитесь…

— Не могу не горячиться… Ведь это уж чорт знает что такое.

— Как вы, говорю, ни горячитесь, и как это мне ни тяжело говорить про отца, но он, конечно, был эксплоататор.

— Молчи, молчи. Не раздражай.

— Он заставлял рабочих…

— На чьи деньги ты образование получил?

— …работать по двенадцати часов…

— Да ведь иначе ты бы с голоду подох, неучем бы остался.

— В конце концов, если хотите, то воспитался я на деньги рабочих.

— Ах ты, свинья эдакая!

— Ну, если вы будете ругаться…

— Да как же не ругаться? Отец для тебя все…

— В данном случае неважно, что он мой отец…

— Вот-с, Екатерина Петровна, — оказывается, нашим детям неважно, что мы их родители.

Тут моя тетушка неудачно вступает в спор:

— Говорят, Елизавета Тихоновна в тифу проговорилась, что ее Федя не от Алексея Федоровича, а от какого-то итальянского певца. Потому-то, оказывается, у него и голос такой громкий.

Дядя сердится.

— Уж ваша Елизавета Тихоновна. Вот из-за таких-то и пошло все врозь.

— Неважно, что он мой отец, а важно, что он жил на счет рабочих.

— Ах ты, цаца! А кто им больницу построил, кто им?..

— Благотворительность — зло. Она препятствует пробуждению революционного сознания.

— Да ты не партийный ли работник?

— К сожалению, нет!

— Ах, к сожалению, — ну, тогда прости. Я еще ни с одним коммунистом за столом не сидел. У меня сына красные убили… И чай с тобой пить не стану… Ленина приглашай… Я-то ведь думаю, что черное — черно, а белое — бело… А оказывается наоборот.

— Да, именно, наоборот.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.