Среди обманутых и обманувшихся

Розанов Василий Васильевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Среди обманутых и обманувшихся (Розанов Василий)

Ты должен, он должен, я не должен; они должны, вы должны, мы не должны.

Особенное спряжение

Вопрос о браке есть по преимуществу исторический.

Проф. Л. Писарев

Вопрос о браке есть по преимуществу практический.

— Вы играете пики, ваше превосходительство?

— Пики и бубны.

— Но, ведь, вы объявили, что масть ваша — пики, ваше превосходительство?

— Пики и бубны!

— Пас!

— Пас! } Партнеры

— Пас!

Из подслушанной игры начальника с подчиненными.

Поговорите с мачехой о падчерицах, с опекуном об опекаемых: какой приятный тон, успокоительные речи и отчет о полном благополучии. Во-первых, завещание отца сирот: так заботился о них, а вместе и так любил опекуншу! Вот его письма, пожелтевшие от времени: какой нежный тон, сколько ласки к малюткам, — и, вместе, какие страстные речи к когда-то молодой женщине, заменившей мамашу сиротам и принявшей на себя «все, все» труднейшие обязанности по их воспитанию и прокормлению! В мысли отца эта молодая женщина и те малютки никогда не разделялись. Тут, в их взаимном теперешнем соотношении, все — филантропия и все — плоть единая: ибо дети суть плоть единая с отцом, а этот отец есть плоть единая с мачехою, его женою. Нельзя было лучше устроить судьбу малюток, как основав ее на этом фундаменте «целокупной любви». Они, которые так любят завещателя, и она, которая тоже так любила завещателя, — пусть и остаются вместе, в неразрушенном организме любви. Они должны быть почтительны, послушны, не возражать, не спорить, делать — что им прикажут. Она… но ее до того любил отец этих малюток и так знал ее чудную душу, что самый вопрос о том, сухой юридический вопрос, что же именно она должна в отношении к доверенным ей малюткам, — был бы оскорбителен для ее достоинства и совершенно несовместим с величественным и важным видом, какой она теперь имеет. Ее шлейф несут лакеи. Ее голова убрана в бриллиантовую диадему. Все воздают похвалу ее богатству, знатности и особенно «благопопечительности». Состоя членом всевозможных благотворительных комитетов и высылая подачку нищим, толпящимся около ворот богатого ее дома, — уже само собою разумеется, что лучшую часть сердца своего она отдает невинным малюткам, вверенным много-много лет назад ее «благопопечению» памятным завещанием ее добрейшего супруга.

Правда, худые слухи носятся по городу, но где их не бывает! Злые языки уверяют, что дом, богатство и диадема — все на средства этих самых опекаемых сирот, денежки которых ой-ой как поубавились и даже их почти уже вовсе нет. Но это говорит какой-то бухгалтер банка, лицо невидное, нигде не бывающее, сущая чернильная душа. Бывающие в богатом доме с заднего крыльца уверяют также, что дети обедают и ужинают на кухне, вместе с прислугою, а завтрака им и вовсе не дается, под тем предлогом, что «сытое брюхо к учению глухо». Сторожа ночные, кроме того, рассказывают, что иногда, проходя дозором около богатого дома, они слышали нечеловеческие детские вопли, несшиеся из-за стены его. Кроме того, по справкам оказалось, что дети отданы в самое скверное училище, со злым начальником, невежественными учителями, с товарищами из подонков общества, и что в этом училище их не учат, а только колотят, приговаривая тоже мудрую древнюю пословицу, что «корень ученья горек, зато его плод — сладок». Но все это — слухи, разговоры. В торжественные, правда краткие, минуты парадных посещений, перед высокопоставленными гостями, «maman» выводит за ручку бледненьких мальчиков и девочек, в бархатных курточках и шелковых юбочках, и так ласково проводит мясистой, пухлой рукой по их реденьким волосам; и скажет два-три, правда — не больше, слова, и то не к ним обращенные и не о них собственно, а об том, какой у них был замечательный «рёrе», какие его заслуги, какова была его доброта и особенно как он любил эту «maman»… Затем детей опять уводят куда-то во внутренние комнаты, а растроганные слушатели-гости садятся за отлично сервированный стол, где, разумеется, ничего невозможно, кроме комплиментов в сторону уже седой и величественной «maman»…

Картина эта невольно рисовалась нам те 20–30 минут, когда мы читали тоненькую и дорогую (50 к. за 72 странички) брошюрку казанского профессора Л. Писарева о «Браке и девстве» (Казань, 1904 г.), о которой уже слышали похвалы, как о книжке необыкновенно «ясной и убедительной». «Ясно и убедительно!»… но какою ценой??! А в. от взяли за уши все больное, все страдающее — и все вон! Взяли людей, этих «людишек», — и тоже вон! Очистив комнату для рассуждений, профессор-автор уже не находит никаких препятствий для своих звуков. И… вспомнишь Майкова:

Так по пунктам, на цитатах, На соборных уложеньях, Приговор свой доктор черный Строил в твердых заключеньях; И, дивясь, как все он взвесил В беспристрастном приговоре, Восклицали: «Bene!» «Bene!» Люди, опытные в споре… * * *

Напр., этот «quaestio vexata» — брак и девство. Все стоят перед живою картиною того наличного факта, что семья целой России (целой России!) зависит от мнения 6–8 девственников; что не только русские семейные люди, но и все правительство русское, власть довольно внушительная, — не решается сделать простого постановления о позволительности обоим разведенным супругам вступить в новый брак, пока на вопрос об этом не кивнут согласием 4–5 старцев греческих: а нам говорят (да как усиленно! с какою уверенностью!), что «брак и девство равно честны», что «никакого осуждения брака не дозволяется» и что «кто его осудил бы — тот повинен анафеме, по постановлению такого-то собора», следует цитата и цитаты. «И волки сыты, и овцы целы»… нет, впрочем, не целы, давно съедены в действительности: но цитаты так документальны, они издревле перепечатываются из книжки в книжку и так дошли до новых книжек, до брошюрки проф. Л. Писарева, что «значатся целыми». Все брошюрки, подобные лежащей перед нами, похожи на отчеты интендантства старого времени или на разговоры «maman» о целости имущества опекаемых сирот. Вопрос о браке и девстве… и посмотрите, сколько цитат, сколько авторитетов в подтверждение того, что брак именно — всегда: 1) почитался, 2) нисколько не унижался перед девством, 3) которое ни на кого не возлагается, как принуждение, 4) а только свободно избирается некоторыми как личный подвиг и обстановка лучшего служения Богу. Да, «речи все целы». А жизнь, как я объяснил, — взята за уши и вытолкнута вон. Семейные люди давно потеряли (века! тысячу лет!) всякое право над собою, даже право самопопечения, самозащиты, самосохранения! Это — парий индусский, человек, вышедший из ноги Брамы, когда брамины и раджи вышли из головы и груди его. Но «письменность цела».

«Отцы, как восточные, так и западные, последовательно и логично приняли под свою защиту и девство и брак, как два состояния, в которых концентрируются интересы цельного (курсив здесь и ниже г. Писарева) человека как существа духовного и нравственного, с одной стороны, и как существа телесного, с другой стороны. „Безбрачие и брак, — говорит Климент Александрийский, — предлагают человеку каждый свои особенные требования и специальные обязанности, равно ценные в очах Господних“. „И брак и девство суть благо“ — вот общий приговор вообще древних церковных писателей» (стр. 9 брошюры).

Хорошо. Но если «равно-честны», «благо», — то ведь и равно-авторитетны, равно-властны? Те-те-те… маменька проговорила похвалы «умным деточкам», а теперь их и за уши — вон. «Равно-честны», но отнюдь из этого не выходит, что — «равно-властны». Напротив, без-авторитетны, без-властны. Семья — сирота, без отца, без матери. А опека и власть над нею всецело и принадлежит «равно-честному» девству. Но ведь «опека и власть» — это, казалось бы, забота, омирщение, хлопоты, экономика, политика? Тогда как по первоначальному условию: «Девство — в целях всецелого сосредоточения мысли на Боге», «девство — не из презрения к супружеству, а только как обстановка молитвы». Спрашивается, отчего же муж и жена, пропитывающие себя трудом и во всяком случае для молитвы и уединения имеющие более досуга, нежели сколько оставляет его ну хотя бы епархиальная опека над семьями целой губернии, — отчего эти муж и жена менее над собою властительны, нежели над ними епархиальный опекун, который своевременно воздержался вступить в брак? Из простого этого вопроса и вытекает, что именно «ауосц1сс», «внебрачие», без всякой якобы связи ее с возвышенными задачами, составляет an und fur sich (сам по себе (нем.)) следующий, высший этаж существования; т. е. что брак, семья во всяком случае живут в низшем этаже, а пожалуй, даже — и в подвальном. Вот вам и «равно-честность». Если «равно-честны», то и «равно-правны». А если не «равно-правны», то явно, что и не «равно-честны»! И разница «чести» измеряется разницею «власти». Но если восемь девственников, без малейшего участия семейных людей, без малейшей даже догадки спросить у этих семейных людей о их состоянии, боли, муках, — решают все и единовластно о семье 140-миллионного народа: то очевидно, что «семья» и «брак» есть такая «пария», о какой даже и в Индии не брезжилось! Разница власти — неизмеримая!! А следовательно, и в «чести» разница — неизмеримая!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.