На пляже

Мошковский Анатолий Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
На пляже (Мошковский Анатолий)

Я слонялся по двору в поисках ребят. Донимал зной. Хотелось в воду, в плеск и шум, в прохладу и брызги быстрой волны!

Один купаться я не привык — скучно.

Куда ж все запропастились? Сидят по домам, спасаясь от зноя? Уехали трамваем на стадион? А может, с утра жарятся на реке?

Я заложил в рот три пальца, и пронзительный свист полоснул тишину двора, отскакивая от отвесных стен высокого серого, как скала, дома. В окнах никто не появился. Нет, одна голова все-таки высунулась — Витек. Малыш, но и с ним на худой конец можно пойти. Лучше, чем одному.

— Поехали на Двину! — крикнул я и махнул ему рукой. — Выползай!

Тут же над головой Витька появилась вторая голова — его мамы.

— Только поосторожней! — попросила она. — Присмотри за ним, пожалуйста. Кончу стряпать и тоже приду на пляж.

У меня чуть приостыло желание лезть в воду.

— Хорошо, тетя Надя, — сказал я.

Витек вышел из дому в трусах, майке, в расшитой золотыми нитками тюбетейке, с большим полотенцем через плечо. У него был вид завзятого пляжника, и я еще сильней пожалел, что ввязался в эту историю. Придется валяться на пляже и не отходить от Витька. Сторожить его: как бы чего не случилось… А я не любил пляжа. Я любил купаться с плотов. То ли дело — бросаешься прямо на середину реки, в глубину, и тебя опасно, надежно, весело обнимает и несет вниз холодная и быстрая двинская вода. И не нужно идти, хромая и спотыкаясь на камнях мелководья, к глубокому месту.

Мама у Витька была добрая, и сам он был хорошим мальчонкой, и я не мог не сдержать слова.

Я не полез, как обычно, на плоты, а потащился к железобетонной дамбе, под которой и был длинный пляж. Песок был сплошь усеян горожанами, и лежали они в разных позах. Жуть, сколько народу! Ужас. Даже песка не видно. И все лучшие места заняты. Лежат плотно, едва не касаясь друг друга ребрами и плечами.

— Давай пристроимся вон там. — Витек показал на узенький островок, желтевший меж неподвижных тел.

Место было неуютное, но я не стал спорить. Скоро придет его мама, и ей оно может понравиться.

Потом мы с Витьком купались в теплой, взбаламученной, жалкой прибрежной водице среди армии галдевших пляжников. Через полчаса губы у Витька посинели, и я, спохватившись, поспешно повел его к берегу: вот-вот могла явиться его мама. Витек упирался, не хотел выходить. Тогда я посадил его на плечо и, визжащего, как сто поросят, понес на пляж.

Я переступал через ноги, руки, спины и опустил его на наше место. Витек стал вытираться мохнатым полотенцем и предложил его мне. Я отказался: вода сама должна высыхать на теле, иначе какое ж купание!

— Расстилай и ложись, — приказал я.

Витек послушно лег и замолк. Я кое-как разместился между ним и какой-то грузной женщиной с массивной спиной. Было тесно, душно, неудобно. С завистью смотрел я на дальние, причаленные к берегу плоты, на волю и бег чистой, быстрой, сверкающей воды. Женская спина всхрапывала. По другую сторону от меня расположилась чья-то шумная семейка: один громко ел, другой лупил крутые яйца, третий разнеженно похохатывал. Я приподнял голову, и что-то больно кольнуло меня в бок. Василий Сидорович, жилец из соседнего подъезда, со всем своим семейством расположился поблизости.

Он был толст, лыс, важен, с короткой шеей и жирным, вытянутым вперед лицом; из-за сильного сходства с северным морским животным он был известен среди ребят нашего дома под прозвищем «Тюлень». Иначе его не звали. Дети у него были осторожные, трусоватые, скучные, и мы почти не водились с ними.

Мы терпеть не могли Тюленя за то, что он не любил нас. Его мутновато-серые глаза, утопленные в студне лица, смотрели недобро, словно он подозревал нас во всех возможных грехах. Мы держались подальше от него, когда он выходил во двор, а случайно встречая его в городе, старались перебегать на другую сторону улицы.

И мне неприятно было видеть его в трусах, сползавших с огромного, в складках, живота; его грудь — без мускулов, трясущуюся, как трясина; его толстые тюленьи руки-ласты с крутым яичком в пальцах; его костлявую жену — Тюлениху и средней упитанности отпрысков, трех тюленят.

— Толя, где соль? — спросил он у своего отпрыска, и мне стало не по себе оттого, что он мой тезка.

— Сейчас, папа… — Тезка стал копаться в сумке. — А конфетку можно взять?

— Ищи соль, тебе сказано! Нет, говоришь? Болван! Костик умнее тебя… А ну, Костик, поработай… Получишь лишнюю конфетку…

Мне стало скучно, и я отвернулся.

Потом все тюленье семейство — мой тезка остался сторожить вещи — чинно двинулось к воде. Костлявая Тюлениха повизгивала у камня, главный Тюлень, боясь войти в реку, трогал пальцами ноги воду, голые тюленята стояли в нерешительности, обхватив тельца руками. Затем главный Тюлень стал крякать, приседать и смачивать себя водой. Потом набрался храбрости, шумно окунулся, после чего принялся энергично мылить обеими руками лысую голову.

Что за тоска лежать вот так, лежать и слушать попискивание его тюленят! Что за тоска смотреть, как он тщательно мылит всем им головы, велит окунуться, трет мочалкой и громогласно-начальственно хохочет!

Вдали от нас виднелись плоты, и кто-то, разбегаясь, прыгал с них в воду и плыл по середине быстрой Двины.

Скорее, скорее туда! Но тети Нади все еще не было, а я обещал ей стеречь Витька.

Я лег на живот, сплел руки, уткнулся в них лицом и зажмурил глаза.

Слева послышался мужской говор:

— Ну что ты решил? Был вчера у нее? Распишешься?

— Был. Вряд ли… Только хвасталась. И комнатой-то не назовешь. Закуток какой-то. И слышно все через стенку, даже как мать ее дышит. Я-то думал, нормально можно жить. И до трамвайной остановки далеко… Подожду еще.

Я прижал к руке правое ухо, чтобы не слышать нудный голос парня и его дружка. И это у них называется любовью? Как им не стыдно так говорить?!

Я лежал, вытянув ноги, бочком, чувствуя худенькие косточки Витька, и думал: хорошо бы скорей кончить школу и поступить в какой-нибудь институт океанографии, если он существует, и плавать по всему миру на кораблях.

— Вер, а Вер, — донеслось с другой стороны, — тебе вчера достались?

— Очень плохие расцветки остались, не взяла.

— Ну и дура. Когда еще выбросят? Я целых три кофточки купила. Одну обменяю с кем-нибудь. А если нет, то всегда ведь за эти деньги продам.

— А сколько они стоят? — вмешался чей-то третий женский голос.

— Вчера я, наконец, оклеила комнату новыми обоями, — завел разговор четвертый голос. — Хотела золотистыми — не нашла, пришлось бордовыми, в полоску; в комнате стало темновато, но ничего, муж и мама очень довольны.

Я прижал к руке левое ухо и вздохнул: как можно говорить о таких пустяках? Жизнь так прекрасна, мир так велик, ярок, ослепителен, а они говорят о каких-то кофточках и обоях.

С реки доносился визг. Вода у берега помутнела от десятков тел, барахтавшихся в ней.

Тюленье семейство так же чинно выбиралось из реки и шествовало к своему месту: весь сотрясающийся от жира глава, тощая, как еловая палка, жена и резвый тюлененок.

Я тосковал. Я был в том возрасте, когда мечтаешь только о подвигах, о чем-то возвышенном, романтическом, а обыденные дела и радости кажутся мелкими и ничтожными. Я плавал в облаках мечтаний и был нетерпим к тому, что хоть на один миллиметр отклонялось от моей мечты. «И это называется — взрослые! — думал я с горечью. — Стоило им учиться и так долго жить, чтобы превратиться вот в это? Неужели и мы, достигнув солидного возраста, будем говорить о том же, так же будем лежать на этом жалком пляже, манить детей конфетками и думать только о кофточках и квартирных удобствах?

Никогда!

Лучше не родиться, чем стать такими… Мы рождены для важного, большого, высокого. Пугая тюленей и моржей, мы будем водить по полям Арктики острогрудые ледоколы, опускаться в батисферах в глубины океанов и озирать неведомый мир. Мы полезем в гондолы дирижаблей, улетающих к Южному полюсу…»

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.