У колодца

Полотай Николай Исидорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
У колодца (Полотай Николай)

Николай Исидорович Полотай

У колодца

Артобстрел продолжался.

Наши отходили к Херсонесскому маяку. В городе оставались небольшие подразделения, прикрывавшие отход войск. Жители ютились в полуразрушенных подвалах, не имея возможности покинуть город: не хватало транспорта, не было сил идти пешком.

И — куда?..

Фашист наседал, обложив дугой город. Вот-вот ворвется.

Что будет с нами? Что будет?..

С такими тревожными мыслями Игорь Петрович Сергушин спускался по Одесской улице туда, где на стыке с улицей Кази, возле деревянного мостика, находился колодец.

Кто знает, сколько десятилетий назад он был вырыт. Помню, еще мальчишкой видел, как к колодцу подъезжали дрогали, извозчики, поили лошадей, мыли телеги. Потом, кажется, вода ушла, колодец был забыт. Да и в городе прибавилось водопроводных кранов в квартирах и колонок на улицах.

А в дни осады города, когда вода на вес золота, — стали отыскивать забытые родники и колодцы. Вспомнили и об этом колодце-ветеране. Стоило многих усилий и времени, чтобы извлечь со дна колодца немного ржавой, солоноватой воды.

Сергушин не в первый раз приходил к колодцу добыть драгоценной влаги — для себя и,

как ни странно, для своих комнатных цветов, которые любил до самозабвения, какпамять о той, которая когда-то принесла их в этот дом, а потом умерла среди них. Игорь Петрович, не будучи суеверным, очевидно, считал, что, сохраняя цветы, он какбы продлевал жизнь той, которую уже ничем не оживить.

До войны Сергушин служил бухгалтером в сберкассе.

Сейчас— ни денег, ни вкладчиков, ни сберкассы.

В армиюон не был зачислен: в детстве сорвалсяс крыши, сломал ногу и остался инвалидом на всю жизнь.

Долго жил один, в отдельной квартире, которую, не в пример холостякам, тщательно убирал, сам готовил себе пищу. Горшочки с цветами украшали его уютное гнездышко. Разбил цветничок и под окошком, у которого любила сидеть больная жена.

Жил замкнуто, друзей не имел. С детства, дразнимый Хромоножкой, он невольно копил яд, злобу на всякого, даже на того, кто, возможно, сочувственно смотрел ему вслед.

Так с годами все глубже и глубже уходил в себя, в свои переживания, в свои интересы. Растил цветы, читал книги. И всегда не забывал тот злополучный день, который навечно лишил его озорного детства, мальчишеских войн и юношеских походов.

Вот только шахматы! Тут он был «на коне». Изучал теорию, вечно разбирал головоломки, этюды, даже сам составлял и посылал в журналы. И уж с каждым, кто изредка заходил к нему, порывался сразиться в шахматы. И обязательно — чтобы выиграть! Играл хорошо и всегда испытывал странное торжество при победе: какое-то неосознанное чувство сладкой мести и невозможность взять реванш по дворовым играм.

Были у Игоря Петровича брат и сестра да старушка мать. Встречались редко, как-то недружелюбно. Сестра и брат — крепкие, ладные, отличные спортсмены. И то ли зависть к ним сделала Игоря Петровича отчужденным от них, от родного очага, то ли сочувственные, но невыносимые взгляды родных.

А сейчас вот затосковал по ним.

Брат мобилизован, а сестра с матерью эвакуировались. Куда?.. Игорь Петрович и сам

толком не знал. Письма не доходили. Что ж, кончится война — найдутся.

Только один раз, когда Сергушин шел к колодцу, встретил младшего брата. Тот был в армейской форме.

— Ну, как? — сухо спросил Игорь Петрович.

— Воюем!

— Кажется, довоюемся, — бежать будет некуда.

Брат неласково покосился:

— Да ты далеко и не убежишь!..

Бестактность брата вывела Игоря Петровича из равновесия.

Разошлись не попрощавшись.

Сергушин выжидал. Верилось: все уладится, врага отгонят и снова будет работа в сберкассе, все станет на свое место.

Он неподдался панике, не просил, не требовал, чтобы его эвакуировали как инвалида. Но и сам не проявил старания, — только ждал, ждал.

Однажды попросился в какой-то комитет, предложил свои услуги — еще в первые дни войны, но начальник осмотрел Сергушина с головы до ног, молча пожал плечами и упорно стал тереть переносицу.

Не дожидаясь ответа, Игорь Петрович резко повернулся и вышел. Он предугадал ответ: кому нужен Хромоножка?..

И вот эта встреча с братом. Может быть, последняя.

Игорь Петрович начинал чувствовать себя лишним, ненужным, униженным и даже презираемым.

Годы отчуждения сделали его циничным, напускно-равнодушным, и даже на службе про него говорили как-то неопределённо: бог его знает, что за человек? Какой-то скрытный, въедливый, палец в рот не клади. Может быть, кто и жалел его, да только вряд ли это могло служить утешением. Иным жалость что нож в сердце. Лучше уж пусть — Хромоножка!

А вот в душу к себе никого не пускал. Так и жил — один с собой, в себе. Короткое семейное его счастье так же внезапно оборвалось, как и ворвалось. Цветы — последнее живое, что он ощущал, лелеял как память быстро угасшего счастья.

Но и цветы пожухли от недостатка влаги, хотя и держались еще какими-то незримыми соками, как и сам Сергушин.

Жил Игорь Петрович на окраине, в небольшом домике, бомбежка не велась по таким неприметным целям, и домик с миниатюрным палисадником стоял на отшибе неопаленный, словно ему, как и хозяину, было не до войны.

А фашист все ближе и ближе.

Надо уходить.

Уколола память: «Далеко не убежишь!»

Нет, Сергушин бежать в панике и не думал. Спокойно обсудил. С фашистом оставаться ему незачем. Он уйдет, отступит. А придет время — вернется, обязательно вернется. В Севастополе прошла вся его жизнь. Здесь и могила его жены…

И когда твердо решил уходить — стал готовиться.

Не было жаль вещей— «барахла». Пусть гибнет!

Цветы жаль!.. Нет, он их не оставит на умирание.

Игорь Петрович отобрал пять вазончиков с цветами, которые очень любила его жена, и

отнес на кладбище. Пересадил на могилку и ежедневно стал носить бидончиком воду —

поливал, чтобы привились.

Вот и сегодня с бидончиком пойдет на кладбище, польет в последний раз цветы иуйдет в Камышовую — там, возможно, отправят, как инвалида, на Большую землю.

Сергушин прибрал квартиру, собрал что было съестного, осмотрел комнату, взял свою палочку, флягу, бидончик, приготовленный чемоданчик с бельишком — и вышел.

На площадке Игорь Петрович вставил ключ взамок, повернул два раза и спрятал в карман.

Обязательно вернется!..

За поворотом показался деревянный мостик с перилами. Сергушин подошел, заглянул внутрьколодца, с горечью, как всегда, заметил, что исегодня воды на донышке только. Пришлось потрудиться, чтобы наполнить бидончикс флягой инапиться самому.

Потом постоял у колодца минуту в молчании, словно отдавая дань уважения ему за воду, вздохнул и медленно побрел вдоль улицы Кази, вверх, пересекая Азовскую и Новороссийскую. А когда стал спускаться с лестницы в Карантинную слободку, к старому кладбищу, прищурил глаза от солнца и стал прикидывать: доберется ли к вечеру в Камышовую, успеет ли определиться на новом месте?

Сегодня он шел на кладбище на последнее свидание с женой. Когда еще придется побывать здесь? Вот и прикинул, что час, не менее, побудет у могилы и пойдет в Камышовую.

У входа на кладбище Сергушин вдруг услышал не то стон, не то зов. Осмотрелся — никого. Стон повторился. Игорь Петрович пожал плечами: очевидно, где-то раненый…

— Браток!..

Игорь Петрович вздрогнул: голос напоминал младшего брата.

Он?.. Здесь?..

И увидел метрах в тридцати замаскированную зенитку.

— Батя! Сюда-сюда!..

Близорукий, он пошел на голос и увидел бредущего навстречу шаткой походкой молодого матроса. Окровавленный бинт на голове напоминал красную повязку, По лицу размазаны полосами такие же кровяные сгустки.

— Водицы, папаша!..

И снова почудился голос брата.

— Ты, Саш, что ли? — и заспешил навстречу.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.