Ракушка

Полотай Николай Исидорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ракушка (Полотай Николай)

Николай Исидорович Полотай

Ракушка

Где отец достал такую диковинку — не знаю.

Помню, все удивлялись ее величине и предполагали, что ракушку привезли из далекой заморской страны.

Ракушка стояла на высоком комоде, посреди шкатулок, рамочек с фотографиями и прочей мелочи.

Мать поднимала меня на руки посмотреть на ракушку.

Потом комод продали, купили пузатый буфет. Ракушка переселилась на вышитую васильками ажурную салфетку, что лежала на средней полке буфета.

А когда отцу подарили графин с набором граненых стаканчиков — они вытеснили ракушку. Она куда-то исчезла.

Я жалел очень. Хотя, честно признаться, всегда чуточку ее побаивался. Особенно когда кто-то из мальчишек назвал ракушку чем- то вроде морской улитки. А улиток я терпеть не мог.

Было мне около восьми лет, когда приехал к нам папин знакомый пианист. Увидел наш инструмент и стал играть.

— Хочу сына учить, — робко кивнула на меня мама.

Гость оживился, стал расхваливать детей, которые учатся музыке, рассказал о великом Моцарте (фамилиюя запомнил еще с тех пор!).

Но гость мне не понравился. Он по-смешному высоко вскидывал свои длиннющие руки, замирал на несколько секунд, закрывал глаза и вдруг сверху обрушивал кисти на клавиши и быстро-быстро колотил пальцами по их перламутровым зубам.

— Будешь, сынок, учиться?

— Не буду!

— По-че-му? — развел руками гость.

— А по-то-му!.. Чтоб руки выросли, как у орангутанга! — И убежал.

Уговаривали меня полгода.

Научиться играть хотелось очень, но мальчишеская амбиция взяла верх…

Напротив нашего дома жила семья Салищевых. Девочки Таня и Женя учились в музыкальной школе и целыми днями разучивали на пианино длинное-предлинное упражнение — ганон.

Мать подходила к окну, слушала игру, умилялась:

— Как хорошо играют девочки!..

А я свое:

— Чего уж хорошего!.. Лапы отращивают!..

На какой-то праздник родители позвали в гости Салищевых. Пришли и девочки. Тане было лет тринадцать, а Женя — моя ровесница. Женьку за ее худобу мы дразнили Пикшей, Танечке же никто не дерзнул дать прозвища — уж очень она была красивой и доброй.

Таня села за пианино и сыграла польку. Потом играла старинные танцы.

Гости кружились в вальсе.

А я из-за портьеры с завистью наблюдал за Таниными пальчиками, они так весело и быстро бегали по клавишам. И почему-то ждал: вот если сейчас Таня спросит меня, хочу ли учиться играть, отвечу сразу: «Хочу-у-у!!!»

Но и мама и Таня словно сговорились: о музыке — ни слова!

А мне уже страшно захотелось учиться и играть, как Танечка. Украдкой смотрел на ее пальцы и запоминал, с какого клавиша она начинала польку. Слух у меня, кажется, был неплохой. И когда дома, случалось, никого не было, я быстро поднимал крышку пианино и нажимал тот заветный клавишек.

Первый знакомый звук так радовал, что я сразу поверил в свой талант… Но дальше — мотив обрывался и терялась его нить. Бог мой, сколько же я раз начинал свой тернистый путь в музыку с того злополучного клавиша!..

Впрочем, довольно быстро, как мне показалось, я таки находил пропавший мотив и ноту за нотой нанизывал на музыкальный стерженек польки.

В какой-то раз на какой-то день мне удалось вчерне со сбивками проиграть мотив польки. Меня обуяла радость, я пришел в дикий восторг и наконец-то поверил в свои «исключительные способности», как принято было говорить мамашам при сомнительных успехах своих чад.

Вероятно, моя «полька» звучала довольно- таки фальшиво, но меня увлекло само сочинительство: вот! могу сам сочинять! могу заставить петь, играть эти покрытые перламутром деревяшки клавиш!

Я стал подбирать нехитрые знакомые мотивчики песенок и даже попытался написать свои «романсы» на стихи любимого поэта Алексея Кольцова. Что-то нравилось, что-то не нравилось, но какой-то честолюбивый бес толкал и толкал меня, подзадоривая: «Пиши! Сочиняй!»

Даже как-то приснился «сам Моцарт», но уж очень смахивал на нашего знакомого гостя-пианиста, и я проснулся оттого, что меня этот обезьянорукий Моцарт тянул к пианино, а я упирался…

Секрет моего сочинительства открылся неожиданно.

В день именин, когда гости танцевали под Танины вальсы, наш сосед Павел Григорьевич, что жил под нами, вдруг объявил:

— А сейчас мы попросим нашего «новорожденного» композитора сыграть свои сочинения!..

Я страшно покраснел и бросился бежать.

— Куда-а! — поймала меня за рукав Таня и тоже сказала: — Уступаю место будущему таланту!..

Что я играл, как играл — не помню. Было стыдно, было радостно, было и просто приятно, что Танечка первая меня похвалила и даже поцеловала.

На той же неделе мама повела меня к профессору музыки Ходоровскому. Старик-профессор давал частные уроки на дому. Сидел он в кресле-качалке, набросив на себя большой клетчатый платок, — боялся простудиться, так как жил в полуподвальной квартире.

— Будем учиться, душа моя? — спросил он, рассматривая мои пальцы. — Оч-чень хорошие пальцы!

— Только без этих… ганонов! — предупредил я.

Профессор улыбнулся:

— А почему?

— Они длинные и противные…

Учить ганон все же пришлось.

А вскоре он мне так надоел, что я решил его подсократить. Но профессора не проведешь: поминутно останавливал меня и заставлял начинать снова.

Ганон растянулся вдвое.

Тогда я стал перевирать ноты. Думал, надоест профессору поправлять меня — он и уступит… Нет, не прошло! Снова возвращал к началу, к первой ноте.

Ганон растянулся уже на версту.

И вдруг осенила мысль. Стал присочинять к ганону несколько тактов, чтобы сбить профессора с толку.

— Нуте-с, нуте-с! — старик снял очки. — Ну-ка, еще раз это место!

Я повторил. Дважды. Трижды.

Профессор откинулся на спинку качалки:

— Недурно, недурно… Но вот что, душа моя, давай договоримся: занимайся пока тем, что я задаю играть по нотам. А дома в свободное время хоть пляши на клавишах…

К профессору я больше не пошел.

Даже никому не сказал. Кроме бабушки. С ней я делился всеми своими тайнами.

А через неделю профессор приехал к нам на извозчике.

Все выяснилось.

Отец пожимал плечами. Мать, понятно, — в ужасе.

Подслушиваю у двери.

— Если вам трудно, я могу учить вашего сына бесплатно, — пытался выяснить причину профессор. — Да, он упрямый мальчик, с характером. Настойчиво перевирает, сочиняет всякую отсебятину… А я в детстве, когда учился музыке, разве не перевирал? Ого!.. Хотелось что-то свое сочинить. Свое!.. Уговорите сына посещать уроки.

Уговаривали месяц.

Никак не мог простить профессору эту «отсебятину». Так отозваться о моих сочинениях!..

Мать пошла окружным путем. Знала: мне очень нравилась ракушка. Достала ее (она оказалась в буфете) и положила на пианино.

Я подходил, завороженно глядел на ракушку, а мать открывала крышку пианино:

— Учись, глупышка! Человеком станешь.

— А что я — не человек? Обезьяна, что ли?

— Ты — дубина! — осерчала мать. — Ничего не хочешь ни знать, ничему не хочешь и учиться! Вон простая ракушка — и та поет!

И приставила ракушку к моему уху.

Ровный, манящий шум моря полился из раковины…

Песня ее покорила…

Снова поплелся к профессору с ганоном.

— Я знал, что ты придешь, душа моя! — обрадовался старик. — Давай договоримся: ты повторяешь заданный урок, а потом будешь играть мне свои сочинения.

— «Отсебятину»! — язвительно уточнил я.

— Ты злопамятен, душа моя, нехорошо, — покачал головой профессор.

Опять «душа моя»!.. Как девчонке!..

Конфликты начались с первых же дней.

Почувствовав свой «верх» над профессором и завороженный ракушкой, я стал сочинять «Песню ракушки». И нес на суд профессора.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.