В бой идут одни штрафники

Михеенков Сергей Егорович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
В бой идут одни штрафники (Михеенков Сергей)

Вступление

Пуля калибра 7,92, выпущенная из ручного пулемета МГ-34, установленного на бруствере только что отрытого окопа, совершала движение по траектории, заданной техническими параметрами лучшего легкого пулемета Второй мировой войны и общими законами физики. Невысокого роста унтер-фельдфебель [1] с потрепанными нашивками на видавшей виды шинели, свидетельствующими о его принадлежности к фузилерному полку одной из пехотных дивизий 4-й полевой армии вермахта, проводил трассер хмурым усталым взглядом.

Унтер-фельдфебель воевал в 4-й армии давно. В 1939 году он дрался в Данцигском коридоре, успешно громил поляков, в 1940-м — под Дюнкерком поливал огнем из своего Schpandeu бегущих англичан и французов, упорно пытавшихся там закрепиться. Трассер, выпущенный из МГ-34, — зрелище, от которого густеет кровь. Ведь что такое трассер? Это не просто сияющий путь летящих в никуда пуль.

Трассер — это стая диких зверей. Несущихся в ночи голодных волков, готовых растерзать всякого, кто встретится на пути. Да, пули — это свирепые твари.

Иногда они возвращаются. Им плевать, кто перед ними. Чья каска поднимется над бруствером. Тем более что окопы везде одинаковы. А иногда противники ими меняются. То на несколько часов, то на сутки-двое, то вообще на месяцы. Поди разберись, где кто. Война. Мертвым не больно, а живые дрожат одинаково.

Возможно, сам того не замечая, он подумал вслух. В последнее время это с ним стало случаться часто. Потому что его тут же окликнул второй номер, фузилер [2] Бальк.

Этот парень пришел с недавним пополнением. Но не из тыла, откуда теперь, особенно после Сталинграда, присылали черт знает кого, а из госпиталей, после ранения, «фронтопригодными» выписывают недолечившихся. Кажется, толковый пулеметчик, способный в любую минуту заменить его возле Schpandeu. Главное, парень никогда не унывает, даже в самые мрачные дни, когда даже у него, Генриха Штарфе, ветерана полка, настроение паршивое.

Вот и сейчас этот недоучившийся студент переспросил его, наверняка не без умысла, втайне надеясь повеселиться над ним, своим непосредственным командиром. Хотя, конечно же, все прекрасно слышал. Но Штарфе, правду сказать, и сам был не прочь поболтать с Бальком, хотя бы и об этом. Не станешь же с этим сосунком разговаривать на любимую окопную тему — о женщинах. Нюхал ли он когда-нибудь в своей жизни такое существо? Да он наверняка боится их! Черт бы побрал эти вонючие окопы! Ни в Польше, ни во Франции такого не было. Там легко найти очень хорошеньких. А здесь только разговоры о них. Невольно перестаешь думать даже о женщинах, в мыслях совершенно другое — как бы тебе в следующую минуту иваны не снесли голову. Восточный фронт… Не зря старик [3] сказал им: «Забудьте обо всем, что можно было позволить себе до перехода советской границы! Мы — в России!» Не все тогда усвоили последнюю фразу. Теперь Штарфе вспоминает ее все чаще. А многих, кто сегодня мог бы составить ему компанию, уже нет в живых. Да, старик оказался трижды прав — тут не до женщин. Россия. Будь она трижды проклята!

— Я говорю о них, сынок. — И Штарфе кивнул в густую фиолетово-бурую темень, подсвеченную со стороны соседней роты догорающим сараем, который эти идиоты из Шестнадцатой гренадерской запалили час назад, хлестнув по соломенной крыше трассирующей очередью.

— Там ничего нет. — И Бальк, продолжая свою детскую игру, выглянул через бруствер, покрутил головой, словно этот жест должен был подтвердить верность его слов.

Нашел ровесника, незло подумал Штарфе.

— Вон они, еще летят. Сейчас исчезнут. Туда им и дорога. Да убери ты свою недоучившуюся голову! — И Штарфе стукнул своим увесистым кулаком по каске Балька, которая все время крутилась под рукой, мешая унтер-фельдфебелю свернуть самокрутку. Делать кустарным способом сигарету из кусочка газеты и щепотки табака научили его русские военнопленные.

И когда уже спалил свою увесистую «торпеду» до половины, сказал спокойно:

— Я же тебе сказал, что они возвращаются. — И подумал, что с фузилером Бальком он зря поступает так грубо. Как будто с зеленым новичком. Как будто с каким-нибудь водителем трамвая или разносчиком хлеба из провинциального городка на западе Германии, где и говорят-то не по-немецки, а на каком-то чудовищном диалекте, что и понять ничего нельзя. Бальк, конечно, лет на семь-восемь моложе его и ни в Польше, ни во Франции пороху не нюхал. Как и тамошних женщин. Сидел в своем университете на Рейне и зубрил всякую чушь. Правда, уже весной сорок второго он вовсю месил глину в окопах под Великими Луками. Так что, если даже подходить со всей строгостью, Бальк — солдат бывалый. Хоть на вид и мальчишка. Иметь такого вторым номером, если сказать честно, настоящая удача. И для унтер-фельдфебеля, и для всей роты.

Очередь, выпущенная Штарфе, была обычной дежурной, которую расчет скорострельного МГ посылал через предполье в сторону русских окопов каждые двадцать минут. Металлическую ленту, вставленную в приемник, шютце Бальк зарядил трассирующими пулями. Но не так, как кретины из соседней роты, которые спалили сенной сарай. Сено могло пригодиться в окопах. Не спать же на голой земле, пропитанной мочой. Иногда, в особенно тоскливые дни, унтер-фельдфебелю кажется, что, даже если случится чудо и они живыми выберутся из этого русского ада, земля под ногами, где бы он ни находился, всегда будет пахнуть как теперь. И это никакая не паранойя. Это — реальность.

— Сынок, — наставлял второго номера Штарфе, — возьми ленту с обычными пулями, каждый четвертый патрон замени на трассирующий. Понял? Выполняй.

Зарядив ленту таким образом, всегда видишь, куда летят твои пули. Даже в самую непроглядную темень. А здесь, в России, ночи темные. При такой стрельбе противник не сразу сможет обнаружить твой окоп. А эти недоумки из Шестнадцатой гренадерской будто факелом размахивают из своей траншеи. Посмотрим, чем эта их забава кончится…

В поле к русским полетели три трассирующих, что означало, что Штарфе отправил довольно длинную очередь. И вот они, проделав свой путь, одна за другой стали исчезать в глубине русской ночи. Одна, другая. Но третья, вопреки законам механики, неожиданно взмыла вверх. Штарфе вначале показалось, что она просто отрикошетила. Мало ли что там русские набросали возле траншей. Может, попала в камень. Может, в дерево. Там их порядком нарубило во время бомбежки, когда «штуки» обрабатывали передний край. Может, от каски какого-нибудь недоучившегося студента вроде его второго номера. Пуля дурака найдет, равнодушно вздохнул Штарфе и на всякий случай оглянулся в темный угол просторного окопа, где копошился Бальк. Тот устраивался на ночлег, возился под двумя шинелями, что-то шептал, видимо, уже во сне, может, молитву. Ну ладно, подумал он, хоть не будет маячить своей башкой над бруствером. Штарфе, хоть и ворчал на фузилера Балька, но все же знал: если что, тот его не бросит, как это иногда случается здесь, на Восточном фронте. На войне самое главное — верный товарищ, который всегда рядом. Завтра, после утреннего кофе, они начнут дальнейшее обустройство позиции. Отроют широкую нишу с узким входом, углубят ее и перекроют какими-нибудь досками или жердями. Что найдут. Сверху закидают землей и хорошенько замаскируют. Какое-никакое, а все же укрытие. В том числе и от комаров. Ночью от них спасу нет. Оборудовать позицию — дело привычное. Вот только Шестнадцатая сожгла сено.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.