Слушай и говори

Карпова Елена

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
1. Джек

День был из таких, в которые лучше всего умирать.

Дождь, ветер… ветер с дождем и дождь с ветром. Спятивший душ, бьющий холодными водяными струями то сверху, то снизу, то в лицо. Зонтик вывернуло наизнанку почти сразу же, пришлось сложить его и убрать. Немного спасал капюшон, но и он уже промок. Хуже всего было то, что очки залило водой. Надо бы было их протереть, но неожиданно все стало неважным… В один миг. Поворот головы — и вот оно. Вижу правую фару, почему-то слегка закопченую, кусок синего капота, решетку радиатора в мелких точечках ржавчины, потеки грязи на бампере и неожиданно резко блеснувшее в вышине лобовое стекло. А потом — как картинку в кино переключили, и я уже сверху наблюдаю: грузовик ударяет что-то темное, колеса идут юзом, огромный кузов разворачивает поперек улицы, он задевает машину на встречной полосе и медленно-медленно заваливается набок. Колеса еще крутятся, а рядом с лежащей на боку кабиной расползается по асфальту ярко-красное, точно светящееся неоном, пятно. Это я там, внизу, и кровь на асфальте — моя. А дальше картинка тонет в белом сияющем мареве.

— Джек!

Гарсия разбудил, оказывается.

Я сел. Каждый раз после пробуждения внутри теплится какая-то дикая надежда, что это действительно был сон, а вот сейчас я проснулся, и все будет… как оно там должно быть-то. Но снова взгляд, пробежав по серой равнине, утыкается в окруженную золотым свечением белую спицу Цитадели, и надежда умирает, не успев родиться.

— Я спал.

— Извини. Снилось что-нибудь хорошее?

Гарсия хохотнул, считая, что удачно пошутил. Знает, гад, что все, что мне снится — это тот проклятый грузовик с закопченой фарой.

Гарсия похож на висящую в воздухе зеленую светящуюся каплю, из которой время от времени высовываются ложноножки, щупают землю и втягиваются обратно. У него даже лица нет. Но он хотя бы помнит свое имя. А я ничерта не помню. Ни имени, ни даже пола своего. Толку мне с припоминания пола, конечно, никакого, но было бы приятно знать. Поэтому Гарсия меня Джек зовет… тут всех так зовут, забывших.

— Задницу подымай, — сказал Гарсия, — есть заказ на ходку.

— Ломы, — лениво ответил я, — все равно я слишком полезный, чтобы из меня сапоги сделать. Пускай кто-нибудь помоложе сгоняет. Вот ты, например.

— Ты что! — возмутился Гарсия. На круглой верхушке капли вспухло несколько ложноножек, напоминая вставшие дыбом волосы, — Мне нельзя! Я только что оттуда. Рубилы не спят.

— Да заливай, — я, впрочем, был не против того чтобы сгонять «в командировку», но мне почему-то хотелось позлить Гарсию, — я позже тебя вернулся.

— Как хочешь, — равнодушно сказала капля. Ложноножки, игриво кивнув напоследок, втянулись в каплю, — только это от Захара заказ.

Опа. Вот этого я как-то не ожидал.

По-разному бывает. Кто-то легко уходит, отпуская из рук все связи, вспоминая перед уходом о тех, кого обидел, и кто обидел его… Кто-то с шумом и грохотом падает в долгий колодец, успев показать шиш недругам. Кто-то в блеске славы, кто-то в сиянии нищеты. Вся разница не в этом. Разница — в том, было ли что-то значимое для тебя в том мире, который ты оставил. То, чего ты хотел так сильно, что даже зыбкая вуаль колодца не смогла стереть этого желания… И, если такое было, ты не уходишь к Цитадели, а остаешься здесь, на узком кольце серой земли, поросшей редкой черной травой, на ничейной полосе между горькими полями и золотыми. Здесь тонка вуаль, отделяющая мир мертвых от мира живых, и если присмотреться, то иногда можно увидеть тени, скользящие над бурой трясиной горьких полей. Это те, которые ходят по грани, но еще не переступили ее. А если сесть в определенном месте и попытаться заснуть — есть неплохой шанс, что проснешься уже не здесь. Так могут только забывшие, и то не все. Чем больше ты помнишь — тем трудней отпускает тебя этот мир. А с каждой ходкой ты — хочешь того или не хочешь — помнишь все больше и больше. Но, один раз нырнув, не нырять ты больше не можешь, потому что твои страсти, твои «якоря» в мире живых — это как голод, как зуд в ампутированной руке: и почесать никак, и знаешь, что этого быть не должно. Тот, кто нырять не умеет, смиряется и учится жить в мире со своим зудом-голодом, привыкает к нему и перестает замечать. Ты же, в отличие от них, знаешь, что если хотя бы ненадолго нырнуть в мир живых, зуд стихает. Не навсегда, ненадолго. Но тебе этого достаточно, наркотик принят, и жить без него уже трудно.

И всегда находится кто-то, об этом знающий.

Захар был здесь давно. Гарсия болтал, что лет триста, не меньше. Я этому, правда, не верил, потому что время здесь, в скорбном пристанище неприкаянных душ, текло странно и причудливо, но Захара все-таки побаивался. А особенно сильно побаивался его дома, сложенного из больших бурых блоков неясного происхождения. То есть, ясного, конечно, чего неясного может быть в мире, где в материальном виде существует только трава и души усопших… Чтоб такой дом забацать — немало бесполезного материала переработать необходимо, и не думаю, что материал добровольно согласится.

А еще у Захара были душехранители. Трое этаких мордоворотов, почти одинаковых: серые веретенообразные тела, треугольные головы с глазами на стебельках, по две пары рук у каждого, а ног нету, так левитируют… Где таких страшилищ берут — загадка. Обычно все здесь более-менее по-человечески выглядят, Гарсия вот только урод в семье… да еще Рубилы на людей не похожи. Но Рубилы, по-моему, и не люди вовсе… в смысле, даже не бывшие люди, а что-то вроде местной травы, но хищное.

— Здравствуй, Джек…

Он ожидал меня в «кабинете», выглядевшем почти как нормальная комната. Захар покачивался в плетеном кресле-качалке и, казалось, дремал. Впрочем, стоило мне появиться в дверном проеме, как голова, склоненная на грудь, поднялась. Лица у Захара не было — гладкая серая поверхность, на резиновый пузырь похожая. Но тут у всех почти так: если помнишь свое лицо — долго на ничейной полосе не продержишься…

Я поздоровался.

— Мне порекомендовали обратиться к тебе, — голос у нашего местного воротилы был усталый и какой-то шепелявый, — говорят, ты хороший ныряльщик.

Я, честно говоря, не понял, это риторический вопрос или вступление, поэтому стоял и молчал, разглядывая комнату, и вспоминая, что изменилось с того момента, когда я впервые побывал здесь. Кресло было? Вроде, нет. Или все-таки было? А штука та на стене, на кривой кувшин похожая? Вот стол у окна точно был, и ковер на полу, клетчатый такой, с длинным неровным ворсом… я его хорошо запомнил. А кресло как-то в памяти не осталось.

— Джек! — в шепелявом голосе прорезались нетерпеливые нотки.

— Д-да, — очухался я, — ныряю, да. Но я был там недавно, может не получиться.

— Получится, — не допускающим возражения тоном заявил Захар, — мне нужен тот, кто сможет продержаться на той стороне как можно дольше.

— Так это как повезет, — опешил я.

— Я думаю, — Захар сделал театральную паузу, чтобы я успел насладиться моментом, — что это в ваших интересах… чтобы Вам повезло.

Я спустился по лестнице о трех невысоких ступеньках все из тех же бурых камней, стараясь не думать о том, из чего эти ступеньки сделаны. Гарсия ждал меня внизу, от нетерпения переливаясь мелкой острой рябью.

— Ну что, как? Что он от тебя хотел?

— А что, — желание повредничать не только не пропало после визита к Захару, но даже наоборот, усилилось, — ты не знал, зачем я Захару нужен? Тоже мне, друг называется.

— Ну, хорош трендеть. Зачем идешь?

— Пока не знаю. К Лешему послал. Знаешь такого?

— Лешому, — машинально поправил Гарсия и хмыкнул, — он ныряльщик, был. Хороший, вроде тебя. Только давно уже не ныряет. Интересно, интересно.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.