Б.Р. (Барбара Радзивилл из Явожно-Щаковой)

Витковский Михаил

Жанр: Современная проза  Проза    2010 год   Автор: Витковский Михаил   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Б.Р. (Барбара Радзивилл из Явожно-Щаковой) (Витковский Михаил)

Предисловие

Телефонная книжка Одиссея

В 1980—1990-е годы в Силезии действует некий пан Хуберт, которого зовут также Барбарой Радзивилл. Это бизнесмен из маленького городка, мелкий скупщик краденого и еще более мелкий мафиози, который со времен ПНР пробует свои силы в разных «делах», легальных и нелегальных, как гарантирующих определенную прибыль, так и совершенно безумных: он торгует всем, что только под руку подвернется (даже крадеными с кладбища хризантемами), организует полулегальный кинозал, у него есть ларек, где он торгует запеченными сэндвичами, есть ломбард, он занимается выбиванием долгов и валютными операциями. Бизнес у него идет не ахти как, и он терпит крах. Вот этот самый пан Хуберт (его образ, видимо, списан с реального персонажа) и является главным героем, от имени которого идет повествование.

Выходит, автор «Любиева» [1] написал не новую для нашей прозы историю о безумных временах перелома, о рождении свободного рынка, о людях, обогатившихся в одночасье и так же быстро потерявших расположение фортуны, о деньгах, заполнивших все сферы жизни? И да, и нет. Витковский взялся за тему, над которой другие прозаики работали уже с начала 90-х годов. Впрочем, писал он и раньше про последние два десятилетия прошлого века, и многие ценят этого писателя как раз за умение передать колорит тех лет. Все это верно, с той однако разницей, что, описывая практически то же самое, что и другие до него и о чем он сам писал в ранних своих книгах, Витковский на сей раз выбрал новый путь: он создает вариации на хорошо всем известную тему.

Собственно, в «Б.Р.» описание тех лет не самое главное, хоть Витковский постарался сделать его правдоподобным и увлекательным. Он, в частности, поместил в книге массу замечательных, полных абсурда жизненных анекдотов, приближающих к нам специфику того времени, — взять хотя бы историю большого босса по кличке Шейх Амаль, сына неграмотной деревенской сумасшедшей и нимфоманки, который сделал сказочную карьеру на производстве половых тряпок, в гигантских количествах заказываемых — разумеется, при правильном построении коррупционной схемы — кооперативным объединением «Сполэм».

Весь роман — что-то вроде исповеди пана Хуберта, который на компьютере, отобранном у студента за долги, пишет историю своей жизни. Пан Хуберт — человек, раздираемый противоречиями. Мыслит вроде бы трезво, хорошо ориентируется в действительности, пытается проворачивать кое-какие дела, но в то же время ностальгически смотрит в прошлое, пытаясь воссоздать или придумать семейную генеалогию; строит из себя безжалостного мафиози, но при этом он романтик, сентиментальный и нежный, одинаково искренне верит как в Бога, так и в гадания и гороскопы. Хуберт чувствует себя непохожим на других, иным — и потому несчастным, «как в узилище, в этой своей жизни заключенным». Откуда у героя берется это ощущение инаковости? Он считает себя более образованным, умным и тоньше чувствующим, чем постоянно присутствующие в его жизни жители бедного шахтерского городка и разные полукриминальные элементы. Наш герой — вроде бы — потомок из благородной польской аристократической семьи, и еврейской семьи, у всех членов сильна предпринимательская жилка. Неясными остаются его сексуальные склонности. Пан Хуберт утверждает, что он — девственник, отождествляет себя с Барбарой Радзивилл, ведет же себя, как гомосексуалист, с нежностью, готовой вот-вот перерасти в любовь, относится к Саше, украинскому бандиту, который — вроде бы — работает на него.

Выражение «вроде бы» я несколько раз употребил не без причины. Нет никакой уверенности, что пан Хуберт пишет о себе правду. Рассказывая свою историю, он дает четкие сигналы, что не следует до конца ему верить, опуская всякую, выставляющую его в невыгодном свете информацию (например, о своем пребывании в тюрьме), а под конец повествования утверждая: «Хотя если по-честному, то я, Саша, придумал тебя для себя». Так был ли Саша или не было его? Была влюблена в украинского молодца Барбара Радзивилл из Явожно-Щаковой или нет?

Бессмысленно искать ответы на эти вопросы. Герой романа Витковского — вольнодумец; рассказывая о себе или о мире, он постоянно приукрашивает, выдумывает, смешивает факты с фикцией. Зачем он это делает? По той же самой причине, по которой вообще начал записывать свою историю: рассказ для героя — своего рода аутотерапия, лекарство против того зла, которое его окружает, аварийный клапан. Роман Витковского можно прочитать как историю чудака, отщепенца, предпринимающего отчаянные усилия реализовать свои мечты и амбиции, поймать фортуну; он ищет любви, счастья, уважения и понимания. Его жизнь — сплошные разочарования. И для того, чтобы их заглушить, он рассказывает, приукрашивая действительность, ибо, как известно, ничто так не успокаивает, как красивая ложь.

Прозаики, которые до сих пор писали о переменах рубежа 80-х и 90-х годов, по большей части приходили к одному и тому же в общем-то банальному выводу: что миром правят деньги и что ради них человек готов на все. Важны они и для пана Хуберта, он же Барбара Радзивилл, можно даже сказать, что он их любит — целые ночи проводит в своей каморке, пересчитывая банкноты и поглаживая золотые слиточки. Витковский лишь добавляет, что кроме денег, важны и мечты, особенно тогда, когда дела идут из рук вон плохо.

Но, как уже говорилось, вовсе не описание времени перелома и его диагностика здесь главное. Самым интересным и убедительным мне кажутся прежде всего образ главного героя и тот стиль, в котором книга написана. Витковскому удалось создать небанальный, неоднозначный, может быть, слегка экстравагантный образ, каких не так уж и много в нашей прозе. При написании портрета пана Хуберта автор исключительно удачно использовал эстетику кэмпа [2] ; кэмповое смешение разных реестров культуры, стилей и условностей отчетливо заметно в языке этой прозы, в котором соединились элементы сленга преступного мира, силезского говора и старопольского языка. В результате получился необычайно занятный языковый коктейль (сочувствую переводчикам, которые захотят эту книгу перевести), что для меня не сюрприз, поскольку Витковский — один из тех писателей, кто умеет неплохо закрутить фразу. Он наделен таким языковым чутьем и фантазией, что мог бы и телефонный справочник переложить в увлекательную, искрящуюся остроумием историю.

Роберт Осташевский

Михал Витковский

Б. Р

(БАРБАРА РАДЗИВИЛЛ ИЗ ЯВОЖНО-ЩАКОВОЙ)

Барбара святая, жемчужина Господня…

(Из старой церковной песни)

1

Черт бы вас всех побрал, что там опять, Фелюсь, Саша?! Богоматерь Цветов, возлюбленная! А ну, обездвижить клиента, чтоб не дергался, заклад у него реквизировать! Что такое? Я эксплуататор? Я тебе покажу эксплуататор. В пятак его! А ну, Фелек, справа! А ну, Саша, слева! Вот так, а кровищи-то, кровищи! Что, хрен моржовый?! Не отдаешь долги?! Нечего глотку драть! Выжечь у него на спине красивые буковый «Б.Р.»! Все будет в лучшем виде, шеф. Кто бы сомневался. Не волнуйтесь, шеф, подумаешь клиент — одно названье: худющий, студент-практикант. Сту-дент, твою мать! Кто только такому деньги одалживал? Вы, шеф. Я? Попридержи язык! От мамочки, небось, компьютер получил. К поступлению в институт в Катовицах, к выходу на новую дорогу жизни. На светлую сторону луны. А уж как вцепился в этот хлам, а уж как всем своим худеньким тельцем его заслонял. Еще институт не закончил, а уже завоображал, очки нацепил, доктор, понимаешь, великий. Мы-то знаем, что его старик когда-то с Фелюсем на такси работал. Все знают. А этот, понимаешь, доктора из себя строит. На такси, ей-богу, на такси, это еще когда в Явожне была дискотека «Канты» — чисто насосная станция: накачка наших угольных барышень и откачка у наших парней, что при святой Барбаре [3] . Третья лига. Из «Хебзя Пауэра», Бытомский угольный бассейн. Из «Щаковянки» которая хоть и называется вроде как минеральная вода, а на самом деле никакая это не минеральная вода, а очень даже приличная команда, если надо, врежет за милую душу. Ой врежет. Ничего святого нет, Боже! Ничего святого! В подземном переходе под перроном запросто могут написать всем, кто за «Хебзе», за «Гурник Забже», за «Хробры», за «Батория»: «Здесь Явожно-Щакова, добро пожаловать в ад!» И подписаться: «Hooligans». Или на красной кирпичной стене нацарапать: 1410 [4] . Готикой. Поднаторевшие в фанатстве, натренировавшиеся в плевках. «AL KAIDA HOOL’S». Уже во дворе дома. Один двор бьется с другим. За обоссанную территорию, за двор. До куста мое, от куста твое, а мое лучше, потому что мое. Мое — это мое, и поэтому оно мое, и поэтому оно вдобавок лучше. И поэтому мы бьемся, лупим по мячу. Сначала за честь двора, потом — района, а потом и города. Потому что мы местные. Потому что, когда этих городов здесь навалено как говна, когда один город вроде незаметно переходит в другой, надо четко соблюдать границы. Обоссать территорию, пометить ее. Здесь, дескать, наш хаймат, наш зачуханный фатерланд, наше эльдорадо. Сюда наши деды приехали с Кельц. А вон там те — из Сосновца, про них говорят «хитрожопые». Польская гвардия, чистокровная шляхта. Паны-братья. Которые каждому рот заткнут. На любой разборке. Готовые хоть водку пить, хоть в морду бить. Хотя чаще морду бить. До той самой чистой крови. В гербе — шахтерское кайло, в гербе — орел, в гербе — пластиковая бутылка из-под железнодорожной насыпи. Ну и что такого? Мусор — символ нашего региона. И мы будем защищать наши символы до последнего. И прочь отседа все варшавские свиньи. Из варшавских политических кормушек.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.