Человек из пробирки

Головков Александр

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

В позолоченном окне висел кусочек однотонного оранжевого неба. Вокруг большого агрегата с разрядниками и свисавшими с него шлангами, шумно переговариваясь, за пыльными конторскими столами занимались инженеры. Перед агрегатом сидел Буко и хмуро прикручивал провода.

Экспериментальное бюро, в котором работал Буко, проводило эксперименты ради экспериментов. В основном здесь что-нибудь с чем-нибудь смешивали или спутывали и смотрели, что выйдет. Если в результате получалось что-либо, заслуживающее изучения и дальнейших разработок, дело сразу же передавали в другое бюро. Но иногда экспериментальному планировали изобрести что-нибудь этакое невероятное или невозможное. Такую работу поручали Буко. Не потому, что он больше других знал и мог, а потому, что он был безотказным.

В бюро часто забегали разные люди поделиться новостями, посмеяться, пожаловаться. Вот опять рядом с Буко возникла хрупкая фигурка в синем платье и легких туфельках на каблуках-шпильках — сотрудница отдела погоды Лижит Во. Разглядывая агрегат, она склонила набок голову, глаза ее смеялись.

— Тут из будущего прилетали, говорили, что пятьсот лет назад нашу фирму вовсе не Феофраст [1] , а какой-то Буко организовал. Говорили, ее не было, не было, а потом взяла и вся разом появилась, как сейчас. Буко, это не твой родственник был?

— Нет, — помотал головой Буко. — У меня нет родственников. Я немножко помню, что у меня были родители…

— Родители у всех были.

— Еще помню голубое небо, облака…

— Оранжевое небо.

— Голубое небо, облака и птицы…

— Птицы?

— Да. Это такие существа. Пушистые, теплые.

— И они разговаривают?

— Нет, они не разговаривают. Но они живые. Понимаешь, жизнь существует не только для людей. Жизнь большая, она гораздо больше нашей фирмы.

— Облака, птицы… — задумчиво повторила Во. — Буко, а что ты делаешь?

— Преобразователь времени.

— А для чего?

— Для сдвига пространства.

— Это как?

— Плазма, — неуверенно выронил Буко.

— Буко, а зачем двигать пространство? — глаза у Во были безумные, круглые.

— Не знаю, пожал плечами Буко. Мне поручили работу, вот я и работаю.

— Правильно, Буко, в хозяйстве все пригодится, — вмешался начальник бюро Цицарь. Синий костюм висел на нем небрежно, как на случайном предмете. — Лижит, не мешай. Ты видишь, человек делом занят?

— Что, уж и пошутить нельзя?

— С планом нам шутить никто не позволит.

Во живо отправилась к подружкам, но в бюро вошел Бепле, полный, причесанный, и тоже остановился рядом с Буко, плутовато уставился на агрегат.

— Заканчиваешь?

— Заканчиваю.

— Вот годик поработаешь, Буко, глядишь, тебе администрация седло подарит.

— Зачем? Я не езжу верхом.

— Зато на тебе ездят, — Бепле стряхнул с лацкана пиджака пылинку.

Цицарь посмотрел на него враждебно и хотел было погнать прочь, но дверь снова хлопнула, и в бюро появился Фрист — образец здоровья, носивший всегда оттопыренные усы и синюю рубашку с закатанными до локтей рукавами.

Фрист был начитан. Он окончил университет. Факультет журналистики, изучал философию и древнюю литературу. С ним никто не мог спорить, потому что он всем доказывал, что материя первична, и сыпал цитатами на разных языках. Законченный материалист, Фрист ненавидел интеллигенцию и работал техником уборочных агрегатов на седьмом этаже, где размещались экспериментальное бюро и разные другие отделы. Принципиально.

— Буко, а у тебя какой главный принцип в жизни? — с ходу спросил он.

— Работать, что же еще? — ответил Буко.

— А для чего работать?

— Для души, для развития нашей фирмы.

— Ну и дурак же ты, Буко, — сказал Фрист. — Души вообще нет, а фирма большая. Ей принадлежит небо. Как же ты можешь ее сознательно развивать? Я понимаю, работа в жизни главное, если за работу хорошо платят. Материя, — Фрист сделал пальцами, словно пересчитывал зарплату, — каждому ее отведено понемногу. В жизни надо взять свое. Ну, и чужое прихватить, если подвернется. Какова материя, таково и сознание. Ab ovo [2] . И не мы развиваем фирму, а фирма развивает нас.

— Ну чего пристали к человеку? — рассердился Цицарь. — Делать вам нечего?

— Материя первична, — сказал Фрист.

— Иди отсюда! — угрожающе надвинулся на него Цицарь. — Не то возьму сейчас материю… да по твоему сознанию!..

— Лижит, а почему сегодня дождь передавали?

— Да и не знаю, — озабоченно отвечала Во. — Я просила, чтобы сделали сухо. Видите, сама на работу в туфельках пришла и зонтик даже не захватила. А они не послушали.

В Москве в нишах небоскребов гнездились птицы. Снова от землетрясения пострадал Мехико. Где-то от голода еще умирали люди. Но в Лике никогда не бывало ни небоскребов, ни землетрясений, ни бедности. Лишь на горизонте сверкали молнии уносящихся в небо космоавтомобилей. Лик славился тишиной и умельцами. Делали здесь разные добротные вещи. Сплошь стояли двухэтажные особняки с флюгерами на крышах. По зеленым улицам проезжали велоколяски. А вечером, когда все замирало, погружаясь в отдых, над городом вспыхивали пятиметровые буквы: Homunculus. Пятьсот лет назад посреди города вдруг появилось здание коробчатой формы с этим странным названием. К нему не было ни подъездных путей, ни окон в нем не было. Что оно означало? Серые стены Homunculus'а хранили каменное молчание. Охваченные холодным голубоватым мерцанием, буквы стояли мощно и немо, как античные божества. В общем, оно никому не мешало, и вряд ли кто в Лике догадывался, что под этой коробкой скрыт целый мир со своим солнцем и со своей погодой.

Homunculus — фирма-монстр — миллион отделов, не считая комбинатов и прошлых предприятий; вещь в себе, перекресток идей, принципов, ускоритель стрессов — психотрон. Одно только ее название предполагало глобальную деятельность. В действительности деятельность фирмы выходила за всяческие пределы.

Прямо под буквами находилась скромная дверь, вечно запертая для всех, кто ее не умел открывать пинком. Это был вход. Достаточно было появиться у человека идее или принципу, как они прямой дорогой приводили его в Homunculus. Идеи здесь сходились, расходились, переплетались, разрешались и рождали новые, но выхода из Homunculus'а не было, как не было избавления от идей. Здесь все имели идеи и принципы, серьезные и смешные: не быть беспринципным, критиковать, бороться. Даже у беспечной Лижит был принцип — проболтать жизнь. Один лишь Бепле не имел, но это был его принцип — не иметь принципов. И поэтому он тоже попал сюда. Попасть сюда было несложно. Необходимым условием являлось то, чтобы идея или принцип управляли человеком. И вся фирма держалась на каком-то единственном принципе.

Буко прикрутил последние провода и встал, обескураженно поглядывая на свое создание. Запускать машину можно было хоть сейчас. Запустить — не проблема. Не хватало кнопки для выключения машины. Как ее потом остановить?

— Кнопку надо, — пожаловался Буко.

Цицарь потер шею.

— Вызови электрика, — сказал он, взял со стола какие-то бумаги и побежал к начальнику.

Явился Пунтус. Он разбирался в электронике, ремонтировал ЭВМ и ЧПУ и при этом обходился всегда одной отверткой. Он слыл хорошим практиком. Двадцать лет он из принципа работал на одном месте, крутил одни и те же винтики, делал одни и те же ошибки. Он бегло осмотрел агрегат и сказал, поджимая губы:

— Вот что. Кнопок у меня нету. Найдешь — поставлю. В общем, ищи.

Почему так устроен мир, что обязательно надо что-то искать: то истину, то любовь, то кнопки? Где могут быть кнопки? Буко позвонил на комбинат.

— Кнопок у нас нет, — ответил ему энергичный голос старого производственника.

— Вы посмотрите, может быть, где-нибудь завалялись, — попросил Буко.

— Да у нас вообще нету кнопок!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.