Убийство на черной лестнице

Петрашева Татьяна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Убийство на черной лестнице (Петрашева Татьяна)

Татьяна Петрашева

Убийца боится привидений

— Нутром я чую, он убил Халецкую! — оперуполномоченный Анатолий Коробченко в сердцах стукнул по столу.

— Твое нутро, Толя, к делу не пришьешь, — рассудительно заметил флегматичный следователь Витольд Моргулис. — Нам нужны существенные улики. А их нет. — Сейчас был особо заметен его приятный тягучий акцент. — Маленькая перепуганная девочка может напутать.

Прошло уже три месяца с тех пор, как в центре города в собственной квартире была задушена супруга видного общественного деятеля Евгения Халецкого. Трагедию усугублял тот факт, что Вера Халецкая была беременна двойней. Она вернулась с дачи, когда грабитель находился в квартире. Если бы этот мерзавец видел, что вместе с хозяйкой находилась ее семилетняя дочка, он расправился бы и с ней. А может просто забыл о девочке впопыхах. Так или иначе, но маленькая Эльза успела шмыгнуть за тяжелую портьеру и стала единственной свидетельницей кошмарной сцены, когда похожий на большую обезьяну дядька подушкой душил ее мать.

Михаил Набоченко был известен в преступном мире под кличкой Шимпанзе. Он и впрямь был обезьяноподобный, будто между ним и его далекими предками не было миллионов лет эволюции. Выступающая вперед нижняя часть лица с мощными челюстями, низкий лоб, волосы, растущие почти от самых бровей, длинные, едва не до колен, руки. Но кисти рук маленькие, юркие. И лицо подвижное, постоянно гримасничающее. Увидев такого хотя бы раз, не запомнить его невозможно. Но девочке всего семь лет. К тому же она пережила настоящий ужас, отразившийся на ее детской психике. Возможно, из нескольких опознаваемых, показанных ей, она выбрала именно его, потому что тот слишком походил — в ее представлении — на бандита. Но других свидетелей нет. Улик нет. Оперуполномоченному Анатолию Коробченко и следователю Витольду Моргулису нужно будет как следует поработать головой, иначе Шимпанзе придется отпустить.

Шимпанзе свою вину отрицал категорически. Он сам понимал, что улик против него нет, и вел себя нагло. Когда на него особо наседали при допросах, он откровенно зевал, раскрывая необъятную пасть.

— Мне в этого отморозка порой хочется пепельницей запустить! — признавался горячий, взрывной старший лейтенант Коробченко.

— Толя, нам нужны доказательства, — остужал коллегу хладнокровный майор Моргулис, приставленный будто в противовес эмоциональному Коробченко. — Проявлять свои чувства мы не имеем права.

— Сам знаю, — ворчал старлей, с досадой швыряя на стол папку с документами следствия. — Но где мы возьмем эти доказательства?!

— Мы должны их найти, — невозмутимо выдавал Моргулис.

Сам тон с приятным акцентом этого льдоподобного прибалта странным образом действовали на оперуполномоченного — тот моментально остывал. В отделе между собой их так и называли: «лед и пламя».

— Что ж, значит, будем думать, — вздыхал Коробченко.

Какая-то слабенькая, едва уловимая мысль уже шевелилась в его мозгу. Силой, угрозами из Шимпанзе вряд ли добьешься признаний. Но его можно перехитрить. Тот был примитивен, малограмотен: с трудом ставил свою закорючку вместо подписи под протоколами допросов. И еще одну особенность заметил Коробченко за подследственным: тот был суеверен.

Однажды — Шимпанзе еще находился у них в отделении, в ИВС (изоляторе временного содержания) — Коробченко был свидетелем странного, как ему показалось, поведения подследственного. Тот, сопровождаемый конвоиром шел по коридору. В одном месте коридора он вдруг крупно вздрогнул и дернулся в сторону. Конвоир инстинктивно схватился за пистолет. Но Шимпанзе выпрямился и прошел дальше спокойно, хотя опер видел, что спина рецидивиста оставалась напряженной. Когда Шимпанзе увели, Коробченко внимательно осмотрел место. Он увидел на полу пятно, создаваемое частично содранным линолеумом и проникшим сюда лучом света из зарешеченного окна. Играющий солнечный луч придавал пятну причудливую живую форму, и черт-те знает, что померещилось уголовному воображению Шимпанзе.

А вскоре опер, войдя к нему в камеру, был свидетелем еще одной удивительной сцены. Шимпанзе, смешно махая своими длиннющими руками, пытался выгнать из камеры бог весть как залетевшего сюда воробья.

— Плохая примета, начальник, — гримасничая, объяснил рецидивист.

— Значит, быть тебе, Шимпанзе, разоблаченным, — ухмыльнулся Коробченко.

— Типун на язык, — совсем по-простому махнул рукой Шимпанзе.

Все эти его ужимки показались бы Коробченко смехотворными, если бы он не знал, что этот мерзавец оставил без матери семилетнюю девочку и лишил жизни двух неродившихся малюток. Впрочем, это еще предстоит доказать.

Ближайший выходной Анатолий провел, наконец, с семьей. Сначала они гуляли втроем — женой и шестилетним сынишкой — по набережной. Ирина крепко держала мужа под локоть: они так редко бывают вместе. Приближался какой-то праздник, в воздухе висели огромные разноцветные аэростаты на длинных веревках. Ванечка от них был в восторге и задавал отцу массу вопросов.

Потом дома обедали. Ванечка смотрел мультики. Показывали нашу старую добрую мультипликацию. Мультик был про Карлсона. Сначала Карлсон, нарядившись привидением, спугнул забравшихся в дом двух воришек. Потом он, натянув на себя чехол от кресла, летал по комнате со шваброй в руке и завывал: «Я самое лучшее в мире приведение…» Ванечка покатывался со смеху.

Убитая Вера Халецкая всё не выходила из головы Анатолия Коробченко. Он видел ее тело. Красивая, молодая. 28 лет — моложе его Ирины. Он беседовал с Евгением Халецким — вдовцом, убитым горем. И девочка с редким у нас именем Эльза — почти ровесница его Ванечки… И двое неродившихся малюток… Если бы какой-нибудь подонок сотворил что-то страшное с его женой, он бы нарушил все законы и все уставы, но расправился бы с ним собственноручно.

Майор Моргулис прав: в их работу нельзя допускать чувство. Только холодная голова. Хотя Анатолий сам видит, как майор — с его холодной головой — бывает, посасывает валидол. Человек всегда остается человеком, а не бесчувственной машиной.

Ночью Коробченко приснился странный сон. Ему приснилась Вера Халецкая с неправдоподобно огромным животом; она парила в воздухе, привязанная за ногу длинной веревкой, будто аэростат. Ее красивые волосы развивались по ветру, и она завывала: «Я самое лучшее в мире привидение!» Проснувшийся сразу после этого сна Коробченко даже помотал головой: приснится же такое! Но сон он почему-то запомнил.

Выходить на дежурство ему нужно было только после обеда — такой долгий, на редкость, ему выпал выходной — и утром он еще смотрел телевизор. Показывали старую кинохронику. Изображение дрожало, лента была полустертой, и люди на ней казались выходцами из потустороннего мира. Анатолий в юности, еще во времена учебы в институте занимался любительской киносъемкой. Он тогда был помешан на сыске. Ему думалось, что это его умение пользоваться кинокамерой будет ему помогать в работе. До сих пор, наверное, валяется на антресолях его любительская 8-миллиметровая камера. Даже проектор сохранился. Ни к чему оказалось всё это.

Анатолий продолжал смотреть старую кинохронику, смотрел, как смешно подпрыгивали во время ходьбы фигуры, какие резкие мультипликационные у них движения — это от несовпадения частоты съемки с частотой проекции, думал он, а мозг его тем временем напряженно работал. Этот сон с убитой Верой Халецкой… Киносъемка… Проектор… Суеверный Шимпанзе…

К следователю Моргулису он пришел уже с готовой идеей. Прибалт недоверчиво растянул уголки губ — идея и впрямь была из области фантастики. Потом долго рыбьими глазами смотрел на Анатолия. Коробченко уже по опыту знал, что так Витольд Леопольдович обдумывает принятия решений.

— Попробовать можно, — наконец сказал он. — Мы ничего не теряем на этом. А получить можем интересный материал. Улики. Если всё пройдет как надо.

— Пройдет, Витольд Леопольдович! — загорелся Коробченко.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.