Жандармский дворик

Ананиева Нонна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Жандармский дворик (Ананиева Нонна)

Часть 1

Москва, 1937 год

Ручка на кранике самовара была в виде резной сказочной птицы, а головка сделана из слоновой кости, чтобы не горячо было держаться. Вода текла из птичьего клюва. Каждый раз, когда в конце дня садились пить чай из самовара и Софья разливала кипяток в чашки, складывалось впечатление, что чай был как-то связан с этой сказочной жар-птицей. Он казался немного дурманящим и особенным. «Под самовар» иногда хотелось спросить то, что спросить было боязно или неудобно.

– Федь, а как ты думаешь… есть реинкарнация или нет? – осторожно спросила Софья у мужа.

Они редко вот так сидели вдвоём в ночной тиши на кухне, когда забота о детях, хлопоты по хозяйству, трудовые будни отступали перед задушевным разговором, пусть и недолгим.

Софье всегда хотелось помечтать, придумать счастливое будущее, интересного жениха дочке и, конечно, карьеру сыну. Лёшенька ведь такой необычный!

– Я до сих пор про душу не всё понял. То есть кто куда инкарнирует, не могу знать. С докторами я про Лёшу говорить не стану. Он только рот откроет, нас и того… – Фёдор был заслуженный и уважаемый коммунист, участник Московского восстания большевиков в семнадцатом году, сражался в боях на Остоженке. Он рассказывал ей, как тогда в бессознательном состоянии, с раной в груди, санитары отвезли и сбросили его в городской морг вместе с убитыми. Там он увидел себя как бы свысока, сверху, что ли. Говорил, чудно ему было летать и видеть в темноте тела, набросанные одно на другое. Но потом он вдруг очнулся опять в своём теле, почувствовал боль, тяжёлые запахи, холод, сырость, начал шевелиться и пополз к выходу. После этого метафизического переживания, проходя мимо церквей, он, конечно, не крестился, но поглядывал в их сторону с уважением и даже c тайной благодарностью.

– Понимаешь… – попыталась возразить Софья, – у Матрёны Ильиничны есть доктор, ну… надёжный…

– Нет, Сонюшка, не начинай. Надёжных больше нет – кончились. Да и что он тебе скажет?

– Он гипнозом владеет, – еле слышно сказала Софья.

– Ты с ума сошла! Он такое у Лёшки выспросит, что не дай Бог… – тут он сделал небольшую паузу, – короче, не начинай, – Фёдор даже кашлянул от волнения. – Поздно уже, спать пора.

Она встала, собрала со стола, накрыла вазочку с вареньем стеклянной крышкой и задумалась, глядя на неё. Самовар и немного домашней утвари из родительского дома чудом удалось спасти. На чашках и тарелках с розовыми гвоздиками стояло клеймо «Братьев Корниловых». В этом сервизе дома подавали летом и обычно на розовой скатерти. Она отмахнулась от воспоминаний.

Странно, как Фёдор себя повёл сегодня. Софья выключила свет и пошла спать с мыслями о том, что завтра пятница, мужу утром на завод, а у детворы летние каникулы. Хлопот и дел всяких – не переделать. Подумала ещё о том, что шить вот совсем некогда, а Лёша всё просится в парк, да и Машенька тоже… Во дворе им каждый угол знаком, а так хочется разгуляться вволю.

* * *

Фёдор работал на Заводе № 24, недалеко от дома. Создавал советский авиапром. Они делали моторы – сначала из дерева, потом отливали. Его считали лучшим специалистом, разбиравшимся в рентгене металла. Два года назад, в 1934-м, он был откомандирован в Германию на стажировку. Фёдор был вдумчивый, обязательный, непьющий. Софью любил до беспамятства. Никогда ей не перечил и в доме помогал всем, чем мог. Она была из бывшего дворянского сословия, а потому училась в гимназии и знала немецкий, английский и латынь. Предок её по матери был аж опричником. Единственный раз Фёдор серьёзно воспротивился ей, когда запретил продолжать учёбу, после того как она, никого не спросясь, подала в медицинский. Дело в том, что новая власть могла записать в институты без экзаменов всех бывших гимназистов. Софья собралась стать врачом по нервным болезням, но её послушный, внимательный, тихий муж вдруг восстал против этого и не разрешил. Да и Машенька уже родилась. Испугался её потерять среди учёных и образованных мужей. Она и сама всегда чувствовала, что он боялся её потерять. Два её старших брата успели уехать в Ревель, а оттуда отплыли в Александрию или в Бизерту, точно она не знала. Справки навести было негде. Вся семья разлетелась, как напуганная выстрелом неумелого охотника птичья стая. Где сейчас жили и что делали её сёстры, она тоже не знала. Самая старшая, Татьяна, до Октябрьской революции работала сестрой милосердия, но она пропала ещё тогда, в Первую мировую. Когда родители ещё были живы.

Софья заглянула в детскую. Там было тихо и казалось, что пахнет полевыми цветами. Сердце сжалось от нежности, как и должно, наверное, сжиматься у любящей матери. Лёша спал с плюшевым мишкой – безмятежно и глубоко. В прошлом году их сейчас уже восьмилетний сынок взял и начал сам по себе говорить по-английски. Играть стал только в солдатики, а когда входил в раж, начинал приказывать на немецком. Чётко. Ясно. С военной интонацией. Эти его непонятно откуда взявшиеся способности вызывали у неё страх и невероятные волнения. С сыном было что-то не так. Она запретила ему говорить на иностранных языках в школе, но ведь как такое можно запретить – всё равно когда-нибудь проговорится. Да и не только английский с немецким её волновали. Лёша иногда начинал вспоминать вещи, которые никогда с ним не приключались, говорил о каких-то чужих людях, которых никак не мог знать.

Их тихий московский дворик в Лефортово объединял пять деревянных домов добротной дореволюционной постройки, в одном из которых жил когда-то, по слухам, главный жандарм Лефортовского округа. В самой середине стоял уже не работавший фонтан, который представлял собой композицию из трёх слетевшихся мраморных голубков. У двух голубков были почти полностью отбиты крылья, а третий вот остался целым, потому что крылья у него были прижаты к бокам. Частично двор выложили каменными дорожками и островками, кое-где поставили столики и скамеечки, а в глубине находилась заброшенная кирпичная конюшня, закрытая на большой железный ржавый замок. Там стояла старая карета, повозки, оглобли и прочая пыльная старомодная рухлядь, которую по каким-то причинам ещё не выбросили и не вывезли. От улицы двор был закрыт двухстворчатыми воротами, а точно за воротами, метрах в пяти, стояла колонка для воды. Водопровод пока ещё в домах не провели – из удобств имелась только канализационная сточная труба, – так что Фёдору с утра надо было успеть перед работой натаскать воды в дом. Но летом жилось всё равно легче – печку можно было не топить, а мыться разрешалось на стадионе напротив, где установили бесплатный холодный душ. Дальше за стадионом начинался Екатерининский дворец с самой большой в Москве колоннадой, в котором всегда размещались военные казармы, а Екатерина II там никогда не жила.

Квартира № 3, которую Фёдору дали от завода, была просторной, с высокими потолками, красивым паркетным полом и прямо барской ванной комнатой. Особенно впечатлял всех унитаз с синими цветами и медной цепочкой.

Как-то Лёша встал перед унитазом и громко сказал: «I really like it». Ему было шесть с половиной лет, и мать английскому языку его даже и не собиралась ещё учить. Она рассказала об этом мужу. Тот посоветовал всё валить на Генриха и Икару, но Софья видела, что он призадумался.

В квартире № 1 жила семья немецких коммунистов-политэмигрантов: Роберт, Луиза и двое их детей, восьмилетний Генрих и семилетняя Икара, названная отцом в честь отважного героя древнегреческой мифологии, первым поднявшегося высоко в небо. Роберт добавил букву «а», и «Икар» стал «Икарой». Луизе тоже очень понравилось это имя. Немцы попали в СССР в 1929 году, когда с началом реализации грандиозных планов индустриализации советской стране потребовались тысячи иностранных специалистов разных уровней, умевших общаться с закупленным за рубежом оборудованием. Новая эра сулила достижение блестящих человеческих идеалов, построение общества равенства и справедливости. Роберт чувствовал себя верным солдатом мирового коммунистического движения и решил помочь стране победившей пролетарской революции. А с приходом в родной Германии в 1933 году к власти нацистов возвращаться ему было некуда. На заводе, где он работал вместе с Фёдором, его уважали и ценили за точность и добросовестность. Немецкие рабочие, такие как Роберт, очень скоро стали заменять американцев на предприятиях, так как работали лучше, соглашались на меньшую заработную плату, да и немецкий язык оставался традиционно более распространённым среди русской технической интеллигенции. Вскоре Роберт научился говорить по-русски, а вот Луизе было очень трудно, так что во дворе частенько можно было услышать немецкую речь, когда Генрих и Икара носились там вместе с Лёшей и иногда с его сестрой Машей, которая была на два года старше и вообще больше любила сидеть дома и играть в куклы.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.