Неумехи

Воннегут Курт

Жанр: Классическая проза  Проза    Автор: Воннегут Курт   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Курт Воннегут

Неумехи

Судьба была благосклонна к Дарлину Стэдмену. Он ездил на новом «Кадиллаке» цвета раковых шеек. Сзади у «Кадиллака» имелось крепление для прицепа, с помощью которого серебряный домик на колесах Стэдмена отправлялся весной на мыс Код, а осенью — во Флориду. Стэдмен был человеком искусства — художником, хотя и не был на него похож. Его можно было принять за серьезного бизнесмена, нешуточного предпринимателя, знавшего, каково это — заполнять платежную ведомость, за настоящего мужчину, считавшего большую часть художников мечтателями, а большую часть искусства — чушью. Ему было шестьдесят лет, и он был похож на Джорджа Вашингтона.

Табличка на двери его студии в квартале искусства на Семинольских высотах, Флорида, гласила прямым текстом: «Дарлин Стэдмен — искусство без чуши». Он открыл свою лавку прямо в гуще ищущих себя художников-абстракционистов. Это был хитрый ход, потому что большую часть туристов смущала и злила абстрактная живопись. И вдруг посреди всего этого мусора раздраженные туристы обнаруживали Стэдмена и его живопись. Картины Стэдмена были красивы, как открытки. Да и сам Стэдмен выглядел, как добрый друг.

— Я подобен оазису, — говаривал он.

Каждую ночь он публично писал картину на крыльце своей мастерской. Он писал ее ровно час, а толпа наблюдала за ним. В знак того, что работа окончена, он вставлял картину в золотую рамку. Толпа понимала, что теперь можно разговаривать и аплодировать. Теперь случайный шум не испортит шедевра, потому что шедевр завершен.

К рамке была прикреплена карточка с ценой: «65.00, стоимость рамки включена. Спросите нас о способах доставки». Слово «нас» подразумевало Стэдмена и его жену Корнелию. Корнелия плохо разбиралась в искусстве, но думала, что ее муж — второй Леонардо да Винчи.

И Корнелия была не единственной, кто так думал.

— Клянусь, — сказала однажды ошеломленная женщина из толпы зрителей, — когда вы рисовали эти березы, казалось, что вы использовали какую-то краску цвета березовой коры — как будто вам нужно было только нанести ее на полотно, чтобы получить березовую кору. И то же самое с облаками — как будто вы использовали облачную краску, и все, что вам нужно было, это сделать пару мазков сверху, ни о чем не думая.

Стэдмен игриво предложил ей свою палитру с кистью:

— Пожалуйста, мадам, — сказал он. Он добродушно улыбался, но это была пустая улыбка, улыбка только для зрителей. Не все шло гладко. Выходя на свой ежедневный сеанс живописи, он оставил жену в слезах.

Корнелия, должно быть, все еще рыдала в трейлере — рыдала над вечерней газетой. Там какой-то искусствовед назвал Стэдмена самоуверенным неумехой.

— Упаси господь, нет! — сказала женщина, которой Стэдмен предложил палитру и кисть. — У меня ничего ни на что не похоже. — Она попятилась и заложила руки за спину.

И тут появилась Корнелия, бледная и дрожащая — вышла из студии и встала позади мужа:

— Я хочу кое-что сказать всем этим людям, — сказала она.

Никто из этих людей не видел ее раньше. Но она сразу заставила их многое о себе понять. Она была жалкой, испуганной и стеснительной — никогда раньше не говорила перед толпой. Только стихийное бедствие могло заставить ее открыть рот. Корнелия Стэдмен внезапно стала олицетворением всех добрых, тихих, любящих и озадаченных пожилых домохозяек.

Стэдмен потерял дар речи. Он ничего подобного не ждал.

— Через десять дней, — срывающимся голосом произнесла Корнелия, — моему мужу будет шестьдесят. И я не знаю, сколько нам придется ждать, прежде чем мир проснется и осознает, что он — один из величайших художников всех времен. — Она закусила губу и подавила рвущиеся наружу рыдания. — Какая-то важная шишка от искусства сегодня вечером написала в газете, что мой муж — какой-то неумеха. — Она заплакала. — Прекрасный подарок к дню рождения человека, всю жизнь отдавшего искусству, — сказала она.

Эта мысль так расстроила ее, что она едва смогла произнести следующую фразу:

— Мой муж, — сказала она наконец, — послал десять прекрасных картин на ежегодную выставку некого Объединения Художников Семинольских высот, и все они были отвергнуты. — Она показала на картину в окне студии напротив. Ее губы задрожали. Она попыталась что-нибудь сказать о картине, огромной, ужасной абстрактной картине, но дар речи изменил ей.

Речь Корнелии была окончена. Стэдмен мягко отвел ее в студию и запер дверь.

Стэдмен поцеловал жену и дал ей воды. Он был в двойственном положении, потому что прекрасно знал, что был неумехой. Он знал, что его картины ужасны, знал, что такое хорошая картина и кто такой хороший художник. Но он как-то не удосуживался сообщить об этом своей жене. Высокое мнение Корнелии о его таланте, конечно, говорило о ее дурном вкусе, но было все же самой важной вещью в жизни Стэдмена.

Допив воду, Корнелия закончила свою речь:

— Все твои красивые картины были отвергнуты, — сказала она и, недрогнувшей рукой указав на полотно в доме напротив, добавила: — А эта ерунда напротив получила первую премию.

— Ну, дорогая, — сказал Стэдмен, — как говорится, в бочке меда должна быть ложка дегтя — а мед был сладким. — Картина напротив была очень необычной, мощной, искренней, и Стэдмен чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

— Есть целая куча стилей живописи, дорогая, — сказал он. — И одни люди любят одну живопись, а другие — совсем другую. Так мир и устроен.

Корнелия по-прежнему смотрела в окно.

— Я бы не потерпела дома этой мазни, — мрачно сказала она. — Против тебя зреет большой заговор, и давно пора положить этому конец. — Корнелия медленно, угрожающе поднялась, не отрывая взгляда от окна напротив. — И что это она приклеивает к окну?

Напротив Сильвия Лазарро наклеивала на окно студии мужа газетную статью. Это была та самая статья, в которой Стэдмена назвали неумехой.

Сульвия вешала ее на всеобщее обозрение не ради оскорбления в адрес одного неумехи, а из-за того, что там было сказано о ее муже, Джоне Лазарро. Там говорилось, что Лазарро — один из необыкновеннейших молодых абстракционистов Флориды. Там говорилось, что Лазарро способен выражать сложные чувства через необыкновенно простые средства выразительности. Там говорилось, что Лазарро писал редчайшей краской — Лазарро писал душой.

Там также говорилось, что Лазарро начал свою карьеру необыкновенным ребенком, которого обнаружили в трущобах Чикаго. Сейчас ему было всего двадцать три. Он никогда не изучал живописи. Он был самоучкой.

Рядом с газетной вывеской в окне висело полотно, заработавшее все похвалы — и, кроме того, двести долларов первой премии.

В картине Лазарро попытался запечатлеть гнетущую неподвижность, тупую боль и холодный пот, предшествующие вспышке молнии. Облака не были похожи на настоящие облака. Они были похожи на огромные серые булыжники, каким-то образом остающиеся пористыми и сочащимися влагой. И земля не была похожа на землю. Она была похожа на тусклую раскаленную медь.

Нигде нельзя было найти приюта. Любому, кто попадет в этот богом проклятый момент в это богом проклятое место, придется ползти по этой раскаленной меди под этими большими влажными булыжниками и молча принимать то, что природа решит обрушить на него.

Это была страшная картина, картина, которую купил бы только музей или очень тонкий знаток искусства. Лазарро мало покупали.

Лазарро и сам был таким — грубым с виду и злым. Он любил казаться опасным, бандитом, которым едва не стал. Он не был опасен. Он боялся. Он боялся, что это он — худший неумеха.

Он лежал в темноте на своей кровати, полностью одетый. Свет в его студию проникал только из окон дома Стэдмена, где энергию не экономили. Он угрюмо размышлял о подарках, которые купил бы на двести долларов премии. Подарки достались бы жене — но кредиторы забрали все деньги.

Сильвия отошла от окна и села на край его кровати. Когда Лазарро ухаживал за ней, она была простой нахальной официанткой. После трех лет жизни с непростым гениальным мужем у нее появились круги под глазами. Постоянные долги превратили ее нахальство в веселое отчаянье. Но Сильвия не собиралась сдаваться. Она думала, что ее муж — второй Рафаэль.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.