Дедушка Джо

Гершензон Михаил Абрамович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Дедушка Джо (Гершензон Михаил)

Михаил Гершензон

Дедушка Джо

У нас во дворе живет американец. Это маленький седенький старичок, такой маленький, что мне и то будет только по плечико.

А родился он в 1861 году — за десять лет до Парижской коммуны. Попробуйте, посчитайте, сколько ему лет! Уж наверно два раза собьетесь.

А по-моему он вовсе не американец. Если он приехал сюда из Америки больше двадцати лет назад, то это не считается, правда? И по-русски он говорит отлично, только меня называет «Майк» вместо Михаил, а еще говорит «олл райт» вместо «ладно», и курит трубку. Мало ли кто курит трубку! И Шурка научился от него: чуть что — «олл райт» да «олл райт». А мы его зовем дедушкой Джо.

Мы с ним большие друзья.

Он, конечно, нигде не работает и получает пенсию. Когда тепло, весь день сидит во дворе на солнышке и курит и рассказывает нам, как играть в ковбоев и в индейцев. Сам он, один, но улицам ходить боится: конечно, такого слабенького затолкают.

Мы с Шуркой всегда провожаем его, когда он идет на почту получать пенсию. А в годовщину Парижской коммуны он попросил нас, чтобы мы новели его на праздник в Дом ветеранов революции.

Пошли мы. Весь зал был полон старичков. Меньше пятидесяти лет там человек считается вроде как комсомолец. А в президиуме за столом — настоящие парижские коммунары. Не помню, или пять, или шесть их было. Одни, совсем крепкий еще старичок, встал и как начал вспоминать — про стрельбу, про баррикады, как их расстреливали версальцы!

— Мне, — говорит, — в ту пору было пятнадцать лет. Меня, конечно, мать не пускала на улицу, заперла на ключ. Но я вылез в окно на чердак, а оттуда на крышу. Первым делом я побежал искать мою учительницу Луизу Мишель. Я нашел ее на баррикаде. «Тащи скорей патронов!» крикнула она мне.

Дедушка Джо сидел в первом ряду, а мы с Шуркой — на самой задней скамейке, потому что как-то неловко было впереди.

Вечер кончился поздно, а когда мы вышли на улицу, шел сильный дождь.

— Скорее, скорее, вот наш трамвай! — крикнул Шура.

Но дедушка Джо хотел итти пешком.

— Дождик очень теплый, май бой (это значит — «мой мальчик»), мне приятно ходить, вспоминать прошлые дни, — ответил дедушка Джо.

Он совсем промок, пока мы дошли до дома.

— Смотри не простудись, дедушка, тебе и захворать недолго, — сказал я ему на прощанье.

— Ничего, Майк, я здоровый старик, — улыбнулся он. — Со лонг (это значит— «прощайте»).

На другой день у нас был совет отряда, и мы поздно вернулись домой, не успели к дедушке забежать. А потом был выходной, солнце грело совсем по-весеннему. Мы играли во дворе.

— Что-то не видно дедушки Джо, — заметил я. — Уж не захворал ли он после дождя?

Мы побежали к нему и постучали в дверь.

Старичок был здоров. Он сидел на полу возле своего американского чемодана и рылся в каких-то бумагах.

— Гуд морнинг, комрэйдс! (Доброго утра, товарищи!) — сказал он, поднимая па нас глаза. — Как поживаете, мои маленькие друзья?

— У нас вчера был совет отряда, — затараторил Шура. — Хотели исключить Сергея, потому что он в клубе украл будильник. А Сережка пришел на совет и принес самодельный автомобиль с пружинным заводом. Как заведешь пружину, автомобиль бежит на пятнадцать метров. Это все-таки изобретение. Некоторые ребята защищали, чтобы его простить, потому что ему, правда, очень нужны были шестеренки, пружины…

Но дедушка Джо не слушал, что говорит Щурка.

А всегда он очень интересовался нашими делами. Он как будто и позабыл, что мы сидим в комнате. Возьмет конверт, вытащит из пего письмо, прочтет, положит обратно. Возьмет газетку, найдет статейку, отчеркнутую красным карандашом, поглядит, поглядит и опять роется в чемодане. И все курит трубку, а глаза у него красные, будто он плакал или дыму наглотался.

Шурке наскучило сидеть без дела.

— Пойдем, Мишка, — сказал он мне.

Но в это время дедушка Джо вытащил со дна чемодана картинку.

— Ну-ка, мальчики, поищите на этой картинке дедушку Джо.

Картинка вырезана была, наверно, из какого-нибудь журнала или газеты. Люди в смешных шляпах шли рядами, а впереди стояли женщины в стародавних нарядах, и одна протягивала мужчине ребенка.

— Ну, где уж тут вас найдешь! — рассмеялся Шурка. — Тут всё здоровенные дяди. А шляпки-то какие! Гляди, Мишка, чисто чугунки.

— Нет, дедушка Джо, — сказал я, — тут ни одного нет похожего. Наверно, это очень старая картинка.

— Старая, это верно, Майк, — улыбнулся дедушка Джо. — Вот смотрите: тут, первый справа, самый край — это ваш дедушка Джо. Это было в тысяча, восемьсот девяностом году, в Первый май.

— В тысяча восемьсот девяностом году! — воскликнул Шурка. — Сорок пять лет назад? Так разве ж тогда были маевки?

— Это был самый первый Первый май, мой мальчик.

Мы повнимательней разглядели картинку. Какой дедушка Джо был тогда высокий и сильный! Наверно, он просто усох от старости.

— А что это за дядька с ребенком?

— Это мой самый хороший приятель, Паркер. Жена пришла прощаться с ним, — она боялась, что полиция начнет стрелять.

— А где он теперь, дедушка Джо?

Старик ничего не ответил, только пожал плечами. Он опять принялся рыться в бумагах. Но теперь уж мы не спускали глаз с его рук. Ему попался клочок красного шелка, на котором написаны были буквы: IWW.

— Это значок «Воббли», — объяснил дедушка. — Так назывался когда-то в Америке революционный рабочий союз.

Потом он вытащил еще одну вырезку из газеты, затертую, желтую. На ней был очень страшный рисунок: четыре арестанта в халатах стоят под виселицей, и около каждого болтается петля.

— Что это, дедушка?

— Это вот — Спайс, это Фишер и Энгель, а этот… Как его звали?..

Дедушка долго тер лоб, потом сказал:

— Не помню, мальчики, нипочем не вспомню. И вот смотрите, как это обидно, май бойс (мои мальчики). Рядом на заводе стояли, кусок хлеба делили, а я забыл, все забыл, олд фул! (Олдфул — это значит «старый дурень»; так всегда бранил себя дедушка, когда очень на себя разозлится.)

Я хотел спросить, за что их казнили, да побоялся, что дедушка и это забыл. Но Шурка не удержался.

— А за что их повесили, дедушка Джо?

— За бомбу. Только это неправда, мальчики, они не бросили бомбу. Они просто шли, как я, как другой на Первый май.

— В тысяча восемьсот девяностом году?

— Нет, кажется, это было раньше…

Дедушка наморщил лоб и сел, прикрыв ладонями глаза. Он сидел так долго-долго, и вдруг я увидел, что у него между пальцами вытекла слезинка.

— Дедушка, а дедушка Джо! — окликнул я его. И он отнял руки от лица. Слезы текли у него по морщинкам, он горько кивал головой.

— Все забыл, все забыл! Кусочки помню: у Мак-Кормик забастовка, Хеймаркетсквер, бомба, Первый май… Когда это было, первый Первый май, — потом или раньше? Спайс, Фишер и Энгель, а как его звали, четвертого? Все забыл, все забыл, олд фул!

Он положил мне руку на плечо.

— Так-то, Майк. Слышал, как коммунары? Всякую минутку помнят. Почему я не помню, один туман в старой голове? Надо дедушке Джо умирать. Никуда пе годится. Спайс, Фишер, Энгель… Как его звали? Вместе работали у Мак-Кормик. Питерс — не Питерс, Адамс — не Адамс. Ларсон? Нет, и не Ларсон.

Он снова уткнулся лицом в ладони и замолчал. Мы потихоньку вышли из комнаты.

С этого для дедушка Джо совсем переменился. То бывало смеется, поет вместе с нами «Приамурских партизан». А сейчас совсем загрустил. Сидит во дворе на лавочке и молчит. Уставится на какую-нибудь жестянку, склянку и не шевелится. И нас не замечает. Только раз вечером, — я помогал ему встать, потому что у него нога затекла, — он говорит мне снова:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.