Ефимка-партизан

Голубев Павел Арсеньевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Ефимка-партизан (Голубев Павел)

П. Голубев

Ефимка-партизан

I

Тимошка Карташев, волостной ямщик, только что вернувшийся из Федосеевки, куда он возил милиционера, каждому встречному, захлебываясь, сообщал невероятную новость:

— Слышали? Вчера ночью начисто обчистили федосеевского попа и лавочника Богатырева... лопни мои глаза, не вру, — божился он в подтверждение своих слов. — Попа, было, с собой забрали, да откупился — лошадь свою с тележкой отдал; она у него у церковного старосты стояла... Все верхами... вооруженные... одеты хорошо — в солдатскую форму.

Подробностей было не нужно: всем было понятно, что эти набеги совершают «банды» под видом солдат. Тревожные слухи о большевике Дубкове давно уж лишили спокойствия петуховцев, а последняя новость, сообщенная Тимошкой, еще больше усилила страх взволнованных крестьян. По деревням ходили разноречивые слухи: одни уверяли, что Дубков — бежавший с фронта солдат, который теперь, скрываясь от начальства, занимается грабежами и убийствами, другие, — что Дубков вовсе не грабитель, а честный мужик из Малаховки. Прибыл с фронта, подбивает мужиков восстать на богачей, отобрать у них лишнее и разделить между бедными, чтобы, значит, поровну — «никому не обидно». И в деревне Петуховой, раскинувшейся среди кедрового бора по обеим сторонам таежных речек «Басандайки» и «Песчанки», были такие мужики, которые втайне сочувствовали Дубкову, удивлялись его смелости и одобряли его поступки. Даже называли имена некоторых мужиков из соседних деревень, которые бросали свои хозяйства и уходили к Дубкову.

Особенно трусили богатые...

Тимошкин дядя — Иван Петрович с сыном Ефимкой был на полях, тетка была на огороде, дома оставалась девятилетняя Нюрка, краснощекая, черноглазая с двухгодовалым «ревой» Санькой.

Нюрка сидела у ворот и со слезами на глазах с завистью смотрела на улицу, где у Тимошкиной избы играли девчонки. Мать строго-на-строго запретила ей оставлять дом «пустым» и приказала ей сидеть дома и смотреть за Санькой.

А Нюрке так хотелось поиграть!

Хоть бы Ефимка с тятей скорее вернулись.

— Нюрка, ваши едут! — закричали девчонки. И действительно, из-за угла сперва показалась голова «Пегашки», затем и воз с дровами. На возу сидел Ефимка, а отец шел сзади.

— Нюрка, открой ворота! — крикнул Ефимка.

Нюрка открыла ворота и, когда воз проезжал мимо, посадила Саньку на воз к Ефимке.

— Чего ревела? кто тебя? — участливо спросил Ефимка, заметив слезы на глазах Нюрки.

— Никто, — ответила Нюрка, — мама не пускает...

— Не плачь, завтра на пашню возьмем тебя, — успокоил Ефимка.

— А Санька?

— И Саньку возьмем.

Нюрка улыбнулась, личико повеселело, только две крупные слезинки задержались на ресницах.

Ефимка любил Нюрку, в особенности когда она улыбалась: будто солнышко выглядывало из-за туч, и так весело становилось.

— Нюрка, самовар поставлен? Где мать? — спросил отец.

Нюрка сбегала в избу.

— Поставлен, тятя, скоро закипит!

Вернулась мать.

— А я боялась за вас, — сказала она мужу, — как бы, думаю, лошаденку не отобрали: Дубков-то, говори, и лошадей угоняет.

— Ничего ты, баба, не понимаешь; что он — вор, что ли? За нашего брата стоит... Слышала, сват Федот рассказывал про Ивана Голышева, аксеновского... Дубков ему лошадь с коровой сам привел. Вот, говорит, тебе, поправляйся, будь настоящим крестьянином. А ты говоришь — лошаденку угонит...

— Врут, однако все, — стояла на своем жена, накрывая на стол.

Принесла самовар, нарезала хлеба, поставила чашку с кислым молоком и позвала пить чай.

— Ефимка, Нюрка, садитесь за стол.

Чай пили молча, только дядя Иван после шестого стакана, обтирая градом катившийся пот, шутил:

— Налей еще чепарушечку... люблю с устатка чайку попить.

Не успели вылезти из-за стола, как во двор въехали четыре всадника верхами, хорошо одетые, в солдатской форме, с ружьями за плечами: трое совсем молодые, а один постарше, бородатый.

— Тетка, — сказал бородатый, — молочко найдется или там творожок?.. да самоварчик подогрей... есть хочется.

— Найдется, — испуганно ответила Ефимкина мать и пошла подогревать самовар.

Иван Петрович не то чтобы уж очень испугался, а все-таки потрушивал, — кто их знает, что за солдаты, теперь разве разберешь. Робко спросил:

— Далеко ли, землячки, едете?

— В Богородское, в свою часть.

— Там стоите или на разведке? — не без хитрости задал дядя Иван вопрос.

Бородатый, не задумываясь, ответил:

— На разведке, отец, на разведке.

— Ну, ребята, — скомандовал бородатый своим товарищам, — подзакусим здесь, отдохнем, да и в путь.

Лошадей поставили под навес, попили чаю, закусили и легли в холодок отдохнуть. Через два часа бородатый разбудил своих товарищей, рассчитался за молоко, творог и чай, дал Саньке кусок сахару, потом все сели на коней, выехали со двора и шагом поехали по деревне.

К вечеру Ивана Петровича позвали в волость на собрание обсуждать насчет «бандов» и грабежей.

II

Яркое солнечное утро. Еще рожок пастуха не будил деревни. Было немножко холодновато от утренней свежести и обильной росы. Дядя Иван подмазал телегу и стал запрягать.

Решено было так: Ефимка с Нюркой на Пегашке сейчас поедут, а дядя Иван с Санькой приедет после обеда, на второй лошади.

Ефимка вынес мешок с хлебом, туяс [1] с молоком, посадил Нюрку, и поехали.

Переезжали вброд Басандайку, не глубоко, лошади по колено.

— Как весело! — закричала Нюрка. — Смотри, Ефимка! — и Нюрка указала, как от ног Пегашки летели брызги во все стороны и сверкали на солнце разноцветными огнями.

Проехали деревню, поднялись на горку в кедровник. Пахнуло свежестью и смолой.

— Ох, нынче и шишек будет — захлебывалась от восторга Нюрка. У Ефимки тоже глаза загорелись:

— Вот, Нюрка, мы с тятей сюда и приедем бить шишки... Смотри, какие! И много. Вот только худо, что у нас подбирать-то некому, только мать.

— А я? — с жаром заметила Нюрка.

— Ну, где тебе, это ведь не легко.

У паскотинских [2] ворот нагнали многих деревенских. Все были возбуждены вчерашним происшествием с попом.

— Говорят, сам Дубков, — услыхал Ефимка, обгоняя своего крестного, едущего шагом.

— Ефимка, кто такой Дубков? — спросила любопытная Нюрка, — разбойник, он всех режет?

— Тятя вчера вечером говорил, — таинственно посвящал Ефимка Нюрку, — на собрании сказывали, что это главарь шайки.

— Какой главарь, какой шайки — деревянной? — наивно удивлялась и не понимала Нюрка.

— Ну, значит, самый старший, это главарь и есть, а все остальные разбойники — шайкой называются, ну, которые обчищают, как попа федосеевского третьеводни.

— Сказывали, что бумага получена из города: кто Дубкова поймает живого, тому тыщу рублей награды, а кто мертвого — полтыщи.

— За мертвого меньше?! — удивилась Нюрка.

— Ну, знамо, меньше: что из него, из мертвого-то: закопать в яму, да и все, а живой-то все-таки...

— А тятя наш может его поймать? Вот бы хорошо, — замечтала Нюрка, — тогда бы платок красный мне купили и кренделей связку...

— Дура! Тятя?! Его, говорят, никто не может поймать. Целое войско не может, а ты — тятя! Нет, уж лучше бы и не встречаться с ним.

— Ой, страшно, — съежилась Нюрка, — у него, наверное, Ефимка, в каждой руке по ножу, а глаза страшнущие, страшнущие...

Нюрка запахнулась плотнее в кафтан и прижалась к Ефимке:

— Боюсь я!

— Ну, ребятишек-то он наверно не тронет, что ему ребята-то.

Подъехали к избушке на пашне. Ефимка выпряг лошадь, наладил постромки, запряг Пегашку в борону и стал боронить полосу. Нюрка убежала искать кислицу и рвать цветы.

Алфавит

Интересное

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.