Светлана

Артюхова Нина Михайловна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Светлана (Артюхова Нина) I

— И почему это все Гали — беленькие, а чуть Свет­лана — черная, как галчонок?

Девочка молча подняла на капитана огромные чер­ные, без улыбки глаза.

Странная маленькая фигурка. На вид — лет десять, не больше. А глаза старше, гораздо старше. Платье слишком короткое, давно из него выросла. Сверху надета вязаная старушечья кофта с какими-то необычными пу­говицами. Она слишком широка и длинна, доходит почти до подола платья. К этой нелепой кофте аккуратно под­шит белый отложной воротничок. Крупнокудрявые воло­сы — как широкая черная папаха над худеньким лицом.

Капитан придвинул к столу табуретку и сел. В избе ни одного целого стекла. За окнами кое-где еще дымятся кучи пепла и обгорелых бревен. Фронт уже передвинулся далеко на запад, деревня стала глубоким тылом — де­ревня или то, что осталось от нее... Около уцелевшего зда­ния школы — санитарные машины и сестры в белых ха­латах. Пожарище зарастет, дома отстроятся... Но эти детские глаза без улыбки!

Хозяйка поставила на стол чугунок с картошкой и ти­хо сказала:

— Кушайте, касатики... Больше вас угостить нечем.

Морщинистое лицо, бледно-голубые, будто вылиняв­шие от слез глаза...

— Спасибо, мать, — ответил капитан. — Садись, мы тоже угощать будем. Ну-ка, Федя, чем сегодня богат? Подсаживайся, Ромашов.

Лейтенант с черными усиками сел на скамью у окна, молоденький белобрысый ординарец наклонился к веще­вому мешку.

На столе появились консервы и сахар, толсто нарезан­ные хлеб и колбаса.

Капитан сделал приглашающий жест.

Хозяйка сказала:

— Спасибо вам... товарищи!

Она как-то особенно бережно выговорила это слово. Капитан опять повернулся к Феде:

— Сладкого, сладкого дай! Ведь у нас шоколад был... Светлана, где же ты?

Но девочка, покосившись на стол, уже выскользнула из комнаты и стояла на крыльце, обхватив тоненькой ру­кой деревянные перила. Федя с запасом провизии в руках вышел вслед за ней и уселся на верхней ступеньке крыльца.

— Садись сюда! — Он показал на ступеньку рядом. — Мы, товарищ капитан, здесь поужинаем. На свежем воз­духе.

— Стеснительная она, — сказала хозяйка.

Капитан спросил:

— Внучка?

— Нет, — понизив голос, ответила хозяйка. — Ее мать учительницей у нас... была. А отца еще в сорок первом году... на фронте.

— У себя оставите?

— Не знаю, как и быть. Сами видите, какая у нас жизнь. Я все хвораю. Да и учиться ей надо.

— В детский дом нужно устроить.

— Вот и я ей говорила: придут наши...

— Странное дело, — сказал Ромашов, глядя в окно, — как будто мы сегодня в тылу и на отдыхе, а с Лебеде­вым уже что-то приключилось — успел в медсанбате по­бывать.

— Какой Лебедев? — удивился капитан. — Наш Ко­стя? Так ведь он в штаб пошел, за документами.

Молодой белокурый офицер со свежей повязкой на руке шел, чуть заметно прихрамывая, через улицу от две­рей школы. Федя вскочил со ступеньки крыльца:

— Товарищ младший лейтенант! Что это с вами?

Костя Лебедев вошел в избу, смущенно улыбаясь.

— Что у тебя с рукой? — спросил капитан.

— Пустяки, товарищ капитан. Возвращался из шта­ба... Там два домика в лесу стоят, на отлете. И вдруг бегут девушки: «Товарищ военный! У нас в погребе нем­цы!» Позвал ребят, взяли автоматы, кричим: «Хэнде хох!» Двое вышли, руки подняли, а третий, эсэсовец, гранату бросил.

— Сильно задело?

— Да нет, маленькие осколки.

— Некстати все-таки, перед поездкой. Документы по­лучил?

— Все в порядке, товарищ капитан. — Он вынул бу­маги и положил на стол.

— Вот видишь, — сказал капитан, разглядывая доку­менты, — с сегодняшнего дня ты уже и не в дивизии. Ты в Москву уехал, нет тебя уже здесь, ясно? Зачем тебя в этот погреб понесло, не могу понять! Без тебя никак не обошлись бы?

Костя опять виновато улыбнулся. Капитан спросил:

— А с машиной как?

— Утром, в пять часов, заедут за мной.

— Ладно. Садись. Поешь, отдыхай. Советую вы­спаться.

Хозяйка негромко сказала:

— У нас в избе тоже эсэсовец жил. Офицер ихний.

— Какой же он был? — спросил Ромашов.

— Ничего. Он как-то даже лучше других. Никаких особенных зверств не делал. Спокойный такой...

Она замолчала, будто вспомнив о чем-то очень страш­ном. Все смотрели на нее.

— Вот, помню, стоит как-то у крыльца, а на ступень­ках Светланка сидела и мальчик соседкин, еще поменьше. А он на них посмотрел и так спокойно-спокойно, даже как будто с жалостью говорит: «А ведь они не будут жить. Они нам не нужны. Нам ваша земля нужна, а люди нам не нужны». И пошел к себе в комендатуру...

Лицо капитана побагровело. Он стукнул по столу сжатым кулаком:

— Врет! Гадина! Фашист! Будут жить наши дети!

Он резко отодвинул табуретку и заходил по ком­нате.

— Светлана, пойди сюда! — Быстрым шепотом он ска­зал Косте: — Костя, будь другом, девчурка тут одна, си­рота, отца и мать убили. Захвати ее с собой в Москву, в детский дом устрой... Сделаешь?

Девочка уже вошла в комнату и остановилась около капитана. Он провел рукой по ее волосам:

— Хочешь в Москву поехать, Светлана, в детский дом? Будешь учиться. Вот этот дяденька утром уезжает и тебя отвезет. Нравится он тебе? Поедешь с ним?

Теперь Светлана повернулась к Косте. Она увидела загорелое, румяное, совсем еще мальчишеское лицо и приветливые глаза, светло-карие, с теплыми золотыми искорками.

— Поедешь?

— Поеду.

— Ну и прекрасно! Понравился — значит, все в по­рядке. — Капитан вынул трубку и чиркнул зажигалкой. — Я пойду пройдусь немного. А потом — спать. Заслужили.

Он вышел на улицу. Федя, стоявший у окна снаружи, сочувственно поглядел ему вслед.

— Расстроился наш капитан, — сказал он хозяйке. — У него у самого жена и дочка неизвестно, живы ли, нет ли. Три года ничего о них не знает.

— Его дочку Галей зовут, и она блондинка? — полу­вопросительно сказала девочка.

— А ты откуда знаешь? — удивился Ромашов.

— Так. Мне показалось.

— Ишь ты! «Блондинка»! Слова-то какие употреб­ляет! — шутливо сказал Федя.

Девочка посмотрела на него черными глазищами:

— А вы разве этого слова не употребляете?

— Ишь ты! — с добродушным удивлением повторил Федя. — Зубастая, как я погляжу! — Потом сказал: — Что же это ты, Светлана? Я только здесь, на крыльце, заметил: эсэсовца твоего мы прогнали, а пуговицы у тебя на кофточке самые что ни на есть гитлеровские, фашист­ские!

Светлана молча подошла к комоду, схватила ножницы и с видом сосредоточенной, недетской ненависти одну за другой отрезала все пуговицы.

II

Светлана проснулась ночью. Это было очень прият­но — проснуться.

Прежде бывало так: увидишь во сне что-нибудь хоро­шее, а откроешь глаза — и сразу все-все вспомнится... И хотелось опять заснуть поскорее.

Теперь засыпать не хотелось. На печке было тепло и сухо, не то что в землянке-погребе.

Приятно было слушать дыхание спящих людей, шаги часового за окнами и думать: «Наши!» Это слово привык­ли произносить с горячей надеждой, любовью и ожида­нием: «Когда наши вернутся...», «Наши идут...», «Наши близко!»

И вот наши здесь, совсем-совсем близко... рядом! Светлана вдруг почувствовала, что в комнате еще кто-то не спит.

На кровати слышалось ровное дыхание. Там лежал капитан. В углу было тоже спокойно, там — Ромашов, тот, с темными усиками, а дальше. — Федя. А вот на лавке у окна кто-то вздохнул и перевернулся с боку на бок... Чуть слышно скрипнула доска. Не спит Костя, румяный лейтенант, с которым она завтра поедет в Москву.

Опять скрипнуло что-то, потом шаркнули о пол сапо­ги — значит, он не лежит, а сидит на лавке.

Осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, спавшую ря­дом, Светлана подползла к краю печки.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.