Сегодня – позавчера

Храмов Виталий Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сегодня – позавчера (Храмов Виталий)

Вот, блин, жара! Солнце нещадно палило. Прокалённый воздух маревом колыхался на месте. Ни дуновения ветерка. А тенёчка тут, на «горке» и не было никогда. Вода в канистре была тёплой и нисколько не помогала. Тут же всё выпитое потом выступило, заливало глаза, щипля. Одежда, горячая, пахнущая глажкой утюгом, стала жёсткой от впитанной соли пота. И снять нельзя. Так и жарься в рабочих ботинках, плотных синих рабочих штанах, в оранжевом сигнальном жилете.

Выпил третью кружку, четвёртую вылил в кепку, поболтал — прокалённый хэбэ выцветшей бейсболки не хотел впитывать воду. Да так с водой и напялил на голову.

— Ух, тля, хорошо!

— Да, на пять сек. Потом хуже будет. Ну чё, за водой сходим?

— Ну её! С кем другим сходи. Ты же знаешь — я тяговая животина, не беговая.

— Ну, как хочешь. Я один пойду. А то опять Князь в истерику впадёт, заплюёт, если с собой кого возьму. Тады — засыпай.

Я пожал плечами. Укладка стрелочного перевода завершалась. Князев, руководитель работ, заканчивал выгрузку щебня — балласта на уложенную стрелку. Бригада, обречённо понурившись, старательно делали вид, что не понимают, что надо дальше делать, как-то по-тараканьи, прятались от глаз Князева, по-детски наивно надеясь, что пронесёт. Устали. Очень устали.

И ничего удивительного. Время к семнадцати, работать будем до двадцати — двадцати одного. А начали в семь. И так уже третий месяц. Да и бригада должна быть 15–17 человек, а нас — 9. Каждый пашет за двоих. Не идёт народ в путейцы. Работа каторжанская, оплата маленькая. Охранники за здоровый сон на рабочем месте больше получают. Ну, кто пойдет в путейцы? Правильно — алкаши (им пить почти разрешают на рабочем месте), бездари и отчаявшиеся, типа меня. Поэтому и расшифровывают ПМС не как Путевая Механизированная Станция, а Последнее Место Ссылки. Ну, нет работы в нашем городе! Да и в области нет. Вон — полбригады из других сел — райцентров. А Москва — она не резиновая. Да и там Рамшаны с Джумшудами всех выдавили. Двое из бригады — «москвачи». На заработки поехали — вернулись с тем же, с чем и уехали, только старее на пяток лет.

Я взял свою лопату, облокотился на неё, закурил.

Я, как и все остальные, ненавидел свою работу. Дело даже не в том, что она тяжёлая. Нет. Меня трудностями не напугать. Здесь из тебя выдавливают всё человеческое, гнобят, гноят, морально растаптывают и ноги вытирают. А ты терпишь. Отбрёхиваешься только и всё. Уйти некуда — семья. Завод, где я проработал шесть лет встал, разворованный директорами и начальниками, как и остальные предприятия и хозяйства города и окрестностей.

— Заполняем шпальные ящики! — раздался надтреснутый голос. О, вот и мастер нарисовался. Голосок-то сел. Чё, укатывают сивку крутые горки? А, нет ещё. Вон опять с Морячком сцепился.

— Я только закурил!

— Не отвлекаясь от ааботы!

— Слушай, Богдан! Ты в армии служил?

Мастер ещё больше взъерепенился — упоминание о его неслуживости его задевали.

— Причём тут это?

— Даже в армии дают спокойно покурить.

— У нас не аамия!

— У нас турьма! — вставил реплику Дед, но шел уже с лопатой.

— Да вы специально сейчас закуу-или! Пока хопы-ы сыпали можно было укуу-ииться! Бо-осайте я сказал!

— Или я тихо сказал? — продолжил Лёшка, бывший мастер, вспомнив, видимо, кавээновскую шутку.

— Потому что тишина должна быть в библиотеке, — это уже я вставил свои пять копеек.

— Не брошу! — это опять Морячёк.

— Я тебя пъемии лишу.

— Тебя давно наверное не били, — вздохнул Морячёк.

— Чё ты сказал?

— Показал! Пошёл ты, начальник!

Морячёк бросил окурок, поднял совок и неспешно, прогулочной походкой пошел к нам — Князь нарисовался, вот Морячёк и закруглил спектакль.

Грохот металла о гранитный щебень заглушил все звуки. Попробовал кто-нибудь бы поперекидать каждый вечер по несколько десятков кубов щебня. И диеты не нужны. Живот втягивается, горб растёт. Тут незаметно превращаешься в двуногого верблюда.

Когда я только устроился, именно этот щебень меня больше всего убивал. Совок лопаты категорически отказывался лезть в кучу щебня — надо потряхивать лопату, толкая её. Руки немели сразу. Пробовал подталкивать корпусом — к ночи — синяк в паху и порванные на ширинке штаны. Не легко это. Совок за месяц стирается о щебень наполовину длины. А люди? А люди — не заметно. Да и не нужно это никому. Сейчас уже обвыкся. Но, блин, не на этой жаре. И так дышать нечем, ещё и пыль эта кремнево-гранитная столбом стоит, окутала. Пот все глаза выел.

— Чё вы как военнопленные?!

О, Княже проявился. Скучно видно стало. Сейчас будет театр одного актёра. А где же зрители? Без посторонних он так не разоряется. А, вот и зрительный зал — это я через плечо оглянулся. Зам ДС, руководящий манёврами в «окно», манёвры-то закончились. Сейчас кран УКСП приведут в транспортное положение, нацепляют на него остальные подвижные единицы и алес. А вот и ШЧ. Да много шнурков — аж четверо. Местные — мастер, бригадир, путейцы горочного околотка. Какое представительное собрание. Спектакль будет фееричным и обидным.

— Чё вы еле шевелитесь? Вам эсэсовцев надо, чтобы вы, мудаки, работать начали нормально! И овчарок, да автоматы эсэсовцам! Живее! «Окно» заканчивается, а мы не пробивали ещё! Где этот долбак? Вотон ты! Где люди твои? Почему троих не хватает? Чё ты мямлишь? Какой обед? Какая вода! Сейчас я тебе дам и обед, и воду! Они же у тебя пьяные все! Ты чем тут занимаешься? Я — и стрелку ложи, и отсыпай! А ты за людьми не можешь отследить? На хрен ты тогда нужен? Сам тогда лопату бери, раз с этим бычьём не можешь справиться. Вон они — я ж говорю — ужрались!

Все поворачиваются. Точно — два Гуся. Уже хороши. Богдан подрывается и к ним бежит, что-то орёт, руками машет. Игорь горестно кивает в ответ, кивает и идет. Он всегда согласный. Каждый день напивается под завязку этими дешёвыми «портвейнами» «Три сапога», официально именуемыми «777». А потом кивает. Хоть ты ори, хоть разорвись от визга — он кивает, но пить будет. Это он «москвач». Работал, работал, деньги обещали, обещали, да так и исчезли работодатели. Скоро сорок — ни дома, ни семьи, ни детей, но самое страшное — не будет. Лишь приобретённый алкоголизм, да пустота безнадёги в глазах. Он кивает.

Женька, тоже Гусев, он другой. Отсидел по малолетке за грабёж, с армии опять склад грабанул, так по жизни и будет никчёмным. Но взрывоопасный. Идёт, набычился. Он, может быть, считает, что вообще одолжение сделал окружающим, тем, что пока работает тут. А на него орут.

— Лёнь, смотри, ща чё-то будет! — толкаю я бывшего мастера.

Тот тоже перестаёт грести щебень, ставит лопату, черенок — подмышку, опёрся так. И я так же, повиснув на лопате, закурил.

А действо меж тем развивалось. Женька уже не молчал, а яростно «дискутировал», тоже жестикулируя. И тут Дылка (прозвище мастера — на железной дороге нет дырок, а лишь отверстия, кроме того, он калтавил, проглатывая «р»), совершил ошибку — встав на пути Женьки, толкнул его двумя руками в грудь. А он пьяный. Полетел назад, запнулся, упал. Но пьяный под защитой неведомых сил — упасть так на спину на путях очень опасно — одни камни, да металл. Женька тут же вскочил, ужом метнулся, схватил лопату, замахнулся резко, ударил. Богдан-мастер увернулся, лопата грохнула о рельс, черенок переломился у основания, Женька опять взмахнул получившимся колом и погнал уворачивающегося Дылку по путям через «горловину» «парка» к зданию диспетчерской.

Мы ржали. От души. Истерично, зло.

Князев в это время звонил в милицию, но там его видимо послали «по инстанциям». Он кинулся на ДС:

— Вызывай охрану, что стоишь? А если он его убьёт?

Тот пожал плечами:

— Твои люди — ты и суетись. Убьёт — и поделом.

Ага! Получил от ворот поворот! А ты думал авторитет для них великий? Обломись, дядя! Ты — клоун! Хотя, нам же хуже. Сейчас на нас кинется. Ну, вот, точно.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.