Покоя не будет

Аношкин Михаил Петрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Покоя не будет (Аношкин Михаил)

ПОКОЯ НЕ БУДЕТ

ИВИН

Олег Павлович Ивин работал инструктором парткома (в тот год так назывались райкомы) в одном из районов Челябинской области.

Весной его послали уполномоченным в Медведевский совхоз. И вот однажды договорились с директором совхоза Иваном Михайловичем Медведевым вместе поехать на пятое отделение.

Накануне Олег Павлович вернулся на квартиру поздно ночью усталый донельзя и завалился спать, не поужинав. Не проспать бы завтра. Можно, конечно, попросить хозяйку, чтобы разбудила — она вставала чуть свет. Но она уже спала, а тревожить ее было неловко.

Хозяйка попалась хорошая. Заботливо готовила ему завтрак и ужин. По утрам одежду свою находил очищенной от пыли и грязи, сапоги — тщательно вымытыми. В первый день смутился, сказал:

— Зачем это вы?

Она будто не слышала его слов, а на другое утро сделала то же, и Олег Павлович больше не возражал.

Когда Ивин впервые приехал в совхоз, Медведев сказал ему:

— Гостиница у нас так себе, хорошую еще не построили. Если я тебя к бабке Медведихе поселю?

К бабке так к бабке — Ивину было все равно. Не прожил он у нее и пяти дней, как бухгалтер совхоза Малев отозвал его в сторонку и спросил:

— Ну, как?

— Что как? — не понял Олег Павлович.

— Живется у Медведихи?

— Нормально.

— Хорошенько к ней приглядитесь, старуха она чокнутая.

— Не замечал.

— Не скоро и заметите. У нее в войну два сына пропало, она с тех пор чокнутая. И пропали-то как. Один будто в воду сгинул — не убит, не ранен, а парня нет. Такие-то и в полицаях могли отираться. А?

— Слушайте, ну зачем вы так… — начал сердиться Олег Павлович.

— Минуточку, — Малев приподнял руку, будто боясь, что Ивин не даст ему договорить. — Минуточку! Второй сын у нее дезертир. Да, да, форменный, так сказать, документальной ревизией установленный. Яблочко от яблочка далеко не падает?

— Может, недоразумение?

— Почему Медведиха пенсии не получает? Сын — дезертир. Добрейший Иван Михайлович ее подкармливает, постояльцев посылает, то да се, харчишки подбрасывает. Почему же так? Если бы ее сыновья геройски погибли, ну тогда конечно. А то что получается?

— Не с голоду же старухе помирать!

— Этта как сказать! Мое почтение, Олег Павлович! Спешу.

После этого разговора Ивин несколько дней настороженно приглядывался к бабке Медведихе. Руки у нее натруженные, со вздувшимися венами и узлами на суставах. Немало, видать, трудной работы переделали эти руки за свой век. Она всегда была ровной — молчаливой и деятельной: то перебирала и обтирала мокрой тряпкой посуду, которой много лет никто не пользовался, то разрезала тряпки на ленты и свивала в жгуты, а потом плела из них коврики, то вязала варежки, нацепив на нос очки, про себя считая петли:

— Одногорядь, другорядь…

Нет, Медведиха не была чокнутой, но чувствовалась в ней особинка: ни с кем из соседей не якшалась, больше уходила в себя, как черепаха в панцирь. Худая слава сына легла на нее тенью, и старуха несла свой крест молчаливо и с достоинством. Кто-то понимал ее, кто-то нет, а некоторые, вроде Малева, злобно шипели на нее за глаза.

Олегу Павловичу было жаль старуху, боялся неосторожным словом обидеть ее, избегал с нею разговаривать. И она приняла это за должное и тоже не докучала ему. С тех пор останавливался здесь постоянно, однако больше того, что ему о ней рассказали в первый приезд, он ничего не узнал. Лишь иногда корил себя за то, что ни разу не поговорил со старухой по душам, а ведь ей, наверно, тоже хотелось сочувствия.

Ивин неведомо во сколько бы проснулся, если бы не хозяйка. Хотя спал крепко, но едва она прикоснулась к его плечу, Олег Павлович вскочил на ноги и понял, что безнадежно проспал. Подосадовал за это на самого себя и чуть-чуть на хозяйку. Медведев, ясное дело, уехал. Ох, этот Медведев — не заехал за ним, а ведь мог бы!

Ивин на ходу проглотил кусок хлеба, запил стаканом молока. Теплилась надежда: авось директор не уехал? Хозяйка глядела на квартиранта неодобрительно, потом, когда он собрался уходить, упрекнула:

— Бегом и бегом… Разве так можно?

Олег Павлович на это только улыбнулся, словно бы оправдываясь, и решительно открыл дверь.

Ливень солнечного света обрушился на него, смыл досаду на Медведева и на себя.

Весна набирала силу. Снег исчез даже в оврагах, и речушка, протекавшая по окраине деревни, мирно вернулась в обжитые берега. На березах набухли почки, коричневые и упругие. Под их белой атласной корой бродил по стволу сок, просачивался наружу через любую, даже махонькую ранку и на ветру и на солнце розовел, застывая.

Крыши на домах успели не только высохнуть от растаявшего снега, но и чуть потускнеть от пыли, которую сбивали с тракта машины и которая временами наплывала с полей — ее поднимали тракторы.

В коричневых сплетениях ветвей березовой рощи, поднимавшейся на окраине, густо чернели гнезда; оттуда доносился неумолчный, по-весеннему пьяный, грачиный грай — у весенних птиц игрались свадьбы и латались прошлогодние дома-гнезда. А если подняться на увал, что горбился за рощей, то можно увидеть на самом горизонте сизую цепочку Уральских гор.

Солнце ослепительно ударило в одну сторону улицы, и казалось, будто дома сотканы из света, и все в них было значительным и заметным, даже расщелинки в тесовых воротах Медведева, каждая ниточка мха между свежими смолистыми бревнами новой избы тракториста тоже Медведева, только не Ивана Михайловича, директора, а Викула Петровича.

Деревня звалась Медведевкой. Старики порой величали ее Зыбкиной. Как-то Ивин спросил уборщицу совхозной конторы Лепестинью Федоровну, почему же так: то Медведевка, то Зыбкино. Та заправила седеющие волосы под цветастый платок, потуже затянула узелок на подбородке и ответила:

— Тут понимать нечего. Коли Медведевых больше, зовут Медведевкой, коли Зыбкиных — Зыбкиной.

— Не понял, Лепестинья Федоровна.

— Чему вас учат? До войны у Зыбкиных, поверишь, одни парни народились, а у Медведевых — девки. Парни взяли в жены медведевских девок, и стала деревня Зыбкиной. После войны, как прорва — парни только у Медведевых и деревня стала Медведевкой. Не веришь?

— Постараюсь поверить, — улыбнулся Олег Павлович, — забавное объяснение, ничего не скажешь.

Смутная надежда на то, что Медведев задержался, толкала Ивина в совхозную контору, но директор уехал. Укатил, как и было условлено, в шесть утра. Твердый орешек, этот Медведев, самый видный из Медведевых деревни. Неаккуратности, расхлябанности не прощал. Говорят, был такой случай. Вызвал директор механика, время назначил точное — в три часа дня. Механик задержался, а когда появился в кабинете, Иван Михайлович поднял на него тяжелый хмурый взгляд и отчужденно спросил:

— Вы, товарищ Зыбкин, по какому вопросу?

— По вашему вызову, Иван Михайлович.

— Но вы нужны были мне в три часа, а сейчас четверть четвертого.

— Понимаете…

— Нет, не понимаю. Вы, что ж, и работаете с прохладцей?

— Мотор, понимаешь, обкатывали, ну и…

— До свидания, — Медведев занялся бумагами, забыв о механике. Тот потоптался, потоптался и ушел несолоно хлебавши. Зато в другой раз бежал на вызов сломя голову и другим наказывал, чтоб никогда не опаздывали.

Не простил Медведев опоздания и инструктору парткома. Он бы, наверно, поступил также и с секретарем обкома. Это чуть утешило Олега Павловича. Но подумать только — до пятого отделения, куда уехал Медведев, надо будет добираться на перекладных или пешком. Ничего себе: придется отмахать пешочком пятнадцать километров!

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.