Враг рода человеческого

Ясинский Иероним Иеронимович

Жанр: Рассказ  Проза  Русская классическая проза    Автор: Ясинский Иероним Иеронимович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Враг рода человеческого ( Ясинский Иероним Иеронимович)

– Одного не могу я взять в толк, барин, – отчего это люди накладывают на себя руки… Я так полагаю, что враг путает, а от себя ни в каком случае это не приходит… Вот я, например: сколько времени я бедовал, и ужасти, как мне скверно и горько приходилось, ну, однако же, о том, чтобы застрелиться, либо утопиться, либо зарезаться, или там удавиться – никогда, верите Богу, мысли не было. Правда, что я, хоть по моему извозчичьему ремеслу в церковь не хожу, но ежедневно благодарю Творца Вышнего за всё, что он ни пошлёт мне. Куплю я лошадку дёшево – благодарение Господу. Околеет у меня лошадка – и за то благодарение Господу. За всё, за всё! И так как есть во мне вера, то он никогда и не смущает меня. А вот жена покойная – та, бедняжка, не выдержала. Попутал враг! Сам явился и попутал! Произошло это таким способом. Женился я – было мне уж сорок, а ей, натурально, двадцать или так двадцать один. Ну, как я ухаживал, то замечал, что нет за ней никакого приданого, родители у неё бедные, и сама она ходит зимою в холодненькой накидочке; ручки до локтей засунет и бежит к соседям поленце дров занять или хлебца. Звали её Параскевией. Мне, знаете, жаль было смотреть на такую бедноту. Жил я тогда припеваючи, оттого, что свой извозчичий двор был и троих извозчиков держал, да шесть лошадей, да фаэтон. Куфарку держал заместо хозяйки. Можно сказать, словно как подрядчик какой, либо купец, завсегда сыт и много всем доволен, первый хозяин в Шулявке! Борщ у меня с салом, каша тоже с салом, праздником и курочка, и поросёночек. А водки сколько хочешь! Вот посматриваю я на Параскевию – а она рядом же со мной у родителей проживала – и всё льщусь на неё. Верите, дошло до того, что на старости лет сохнуть по девке стал. Между тем куфарка постарела, негодная сделалась, я и думаю: не жениться ли мне, бобылю, на Параскевии. Может, мне Бог за это поможет, что осчастливлю я её, горькую бедняжечку. Перестанет она бегать по соседям за солью, да за ложкой муки, станет сама госпожой, а хозяйствовать, слава Богу, есть над чем. К тому же, ничего дурного я за ней не примечал, поведение у неё вполне добропорядочное. Начал я присватываться; отказу, конечно, старики не сделали. Параскевия промолчала, в землю потупилась; тоже, значит, согласие дала. Я подарки сделал, на платье, на одно, а также на другое, ещё и шубку сделал, и одним словом всё как есть приданое построил, окроме рубашек, которые мать ей сама пошила. Я уж, правду сказать, из сил выбился и попросил, чтоб на бельё хоть заняли, да сделали бы. Отлично. Вот только повенчались мы, сыграли свадьбу, пошли спать. Кровать у нас с пуховиками, и одеяло новое, шерстяное, и образа, и лампадка; и на толкучке зеркало в золотых рамах я приобрёл довольно сходно, то и его повесил. Говорю жене: «Милая, – говорю, – жена, начинается теперь новая жизнь для нас; и вот скажу тебе от всей души, что доколе жить буду, останусь к тебе привержен, лишь бы то есть ты ценила моё благодеяние да помнила, что взял я тебя бедную и, можно сказать, совершенно голую. Не забывай никогда этого, бедняжечка, что я сожалел тебя, и хочу, как я есть муж твой законный и глава, дабы ты завсегда была мне верна и услужлива, и Боже тебя храни, если ты станешь мне в чём перечить. Объявляю тебе также, моя любезная супруга, что если замечу тебя в чём-либо недобропорядочном, то не посмотрю ни на твои лета цветущие, ни на очи твои кроткие, а привяжу к возу и буду тиранить тебя, сколько моей душе угодно». Сказал это я так и жду, что она ответит. А она стоит белей своей рубахи и дрожит как молодая осина. Ни слова не проговорила, закрыла лицо руками, да бух мне в ноги. «Лександр Петрович, – воскрикнула, – простите меня, я уже виновата. Но только не перед вами, а было то давно и произошло по моему малолетнему любопытству». Промолчал я, досадно мне стало, а потом того махнул рукой, обнял, и поцеловал свою супругу, и сказал: «Лишь бы впредь не было, а снявши голову, по волосам не плачут. Будем жить в страхе Божием и взаимной любови!» И что ж бы вы думали: был я, действительно, что счастлив с нею целый год. Хозяйство наше пошло в гору, доходы удвоились. Уже мы каждый день за обедом мясо едим; бутылка пива беспременно. К нам гости, и мы в гости. Околоточный к нам заходит и всё не иначе, как «Лександр Петрович» да «Лександр Петрович»! Домишко я насмотрел и уже подумываю, как бы купить, чтоб своё, значит, всё было – и дворик, и огородина, и птица, и сарай, и цветочки. – Жена цветочки любила. – Зачастили мы и в цирк. Что вечер, то и в цирк, и в цирк. Вот раз сидим мы с женою и смотрим, как барышня в коротенькой этакой юбочке сквозь обручи прыгает с лошади на лошадь, аж глядь – приходит и садится возле нас на пустое место господин, нельзя сказать, чтобы старый, а скорее молодой. Да противный! Лысый, без бровей, нос точно ножом перебит, губы мокрые, и всё плюёт. Сел и в лорнетку на жену посмотрел, а потом за руку её взял и говорит: «Здравствуйте!» Сейчас с Параскевией ровно как столбняк случился. Затряслась она, побледнела, смотрит, а только не видит. Между тем безносый так и трещит, и трещит. «Я, – говорит, – очень рад, что с вами сустрелся после стольких лет. Вы, – говорит, – очень как похорошели, но и тогда вы мне нравились, – говорит, – и я, – говорит, – часто вспоминаю тое благополучное время, как у вас пожильцем жил, а вы мне, – говорит, – самоварчик по утрам приносили». Молчит Параскевия, как воды в рот набрала. Вышли мы из цирка, сели в санки. Ветер сильно дует, и фонарь мигает, и мне то видать Параскевию, то не видать. Но только замечаю, что она опять испугалась и направо поглядывает. Глянул я и вижу, что тот безносый шляпу снял и низко ей кланяется, а на шее у него, как теперь помню, красный шарф замотан. Тронул я лошадь, приехали мы домой. Нахмурился я. Параскевия ни слова. Этак день прошёл, этак и другой, а может и ещё другой. Не ест Параскевия, не спит, перестала усмехаться, от хозяйства отбилась и корове помой забыла вынести. Спрашиваю я: «Скажи мне, Параскевия, что это с тобою? Отчего ты так вдруг переменилась? Кого ты сустретила в цирке? Скажи мне, супруга любезная? Иль ты забыла мой завет тебе супружеский? Помнишь, что говорил я тебе после венца?» Но она мне не ответила, а только заплакала, и этак сумно, и очень даже сумно провели мы вечер, а как легли, то я от цветущих её прелестей взор отвратил и нарочито на край постели откатился. Встаю я обнаковенно рано, а на тот случай почему-то заспал. Так что уж светало, когда я продрал глаза. Повернулся – Параскевия стоит на кровати, у самой стенки, и такая она высокая мне показалась! «Параскевия, – говорю, – чего ты стоишь?» Молчит. Я тронул её за босую ногу, а она безо всякого шуму покачнулась направо, потом того налево, как маятник на часах. Я к ней: «Боже мой, что ты наделала, супруга моя любезная!» Рот у неё распух, язык выперло, глаза застыли, холодная, закоченелая… Ах, ты жизнь моя горькая! – Пришла полиция, составили протокол, затем анатомили и ничего не нашли, натурально. Похоронили Параскевию, без попа и без хоругв, и запил я. То есть окончательно всё пропил, что было, до последней нитки, лошадей, фаэтон, санки, дрожки, с квартиры сошёл и босяком сделался. Горько мне было, ах, до чего горько, что попущено было врагу рода человеческого жену мою смутить и душу её погубить, но всё же не возроптал я на судьбу и вторично произошёл к жизни. А что ей сам враг тогда в цирке явился, в том я теперь не сомневаюсь. На его голове этакие две красные шишки на манер рожков торчали. Конечно, и то сказать, что, может, это ей наказание было за тот грех. Лучше бы я сам поучил её, то ему было бы уже и не так легко. А то появился, смутил и сгубил.

Старик замолчал, и видно было, что ему тяжело переживать картины ужаса и разорения, нарушившие так внезапно его душевный мир и разбившие его счастье. Но когда я спросил, каким же образом «произошёл» он «вторично к жизни», он широко и радостно улыбнулся и так заключил свой рассказ:

– А весьма замечательно. Было это уже лет семь-восемь тому назад. Дожился я до того, что ночевал и дневал в Царском саду, голый и босый; последний человек, одним словом, сделался. Вот только на Успение был храм в Лавре. Стала укорять меня совесть, что за пьянством Бога забыл, и пошёл я помолиться святым. Иду и всё Бога прошу помочь мне и снизойти к моим прегрешениям. Народу было в церкви много, я на паперти стал с нищими. Подала мне какая-то барыня копейку, а я ту копейку сейчас в кружку. Помолился и за себя, и за грешную душу Параскевии покойной, и так мне сладко и приятно стало, что и сказать не могу. Погода была хорошая, тёплая. После служения зовут меня босяки в кабак, а я говорю: «Нет, – говорю, – братцы, сегодня в кабак шабаш». Хожу и размышляю всё этакое душеспасительное и, пообедавши в Лавре, отправился на ту улицу взглянуть, где я жил хозяином и с Параскевией год в безмятежном счастье провёл. Вечерело. Гляжу, аж нет уже простого домика, а на место его построен дом каменный, о двух этажах. В нижнем этаже окна настежь, и на фортепьянах барышни играют. Окошки низенькие, так что мне всё видно. Лампа горит. Когда я смотрю, а на самом последнем подоконнике пачка ассигнаций лежит. Ну, скажите, ну, точно для меня положено! Я вижу, что никого нет, а пачка здоровенная, подошёл и, натурально, взял. Что бы вы думали? Пересчитал я – сто тридцать два рубля! С этих самых денег, барин, я и пошёл опять ездить.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.