Гномики в табачном дыму

Годердзишвили Тамаз Григорьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Гномики в табачном дыму (Годердзишвили Тамаз)

ПОВЕСТИ

БЕЛЫЙ ОСТРОВ

…Остров был белым и безлюдным. Голубое небо, синее-синее море и посреди — пустынный белый остров чистого, сыпучего песка. Песчаные дюны под ветром принимали самые причудливые очертания и пели. Море тоже пело на разные голоса, по своим таинственным, неведомым человеку канонам, но звуки песчаных дюн, на которых играл ветер, выделялись на фоне голосов моря и неба, как выделяются голубые прожилки на белой и нежной женской груди.

Дюны уступами спускались к морю и исчезали.

На берегу плясали женщины. Смуглые, гибкие, полные страсти и неги, они плясали с бесстыдным самозабвением плавно и быстро кружились, и фигуры их походили на смерч, в котором нежно колыхались руки, напоминая сказку в устах ребенка.

Я без волнения, сам себе удивляясь, смотрел на их танец и пел, повинуясь голосам песка, неба и моря. Я пел громко, но женщины не слышали мою песню, не видели меня. Они искрились в головокружительной пляске под белым солнцем, на белом песке, среди синего моря и неба. И не было в этом сине-белом пространстве тени — ни от женских фигур, ни от горбатых дюн. И чем выше поднималось солнце, тем громче пели пески, тем стремительней двигались женщины — чуть приметно трепетали упругие груди и легко переступали по песку длинные прекрасные ноги.

Женщины не видели меня. Они без устали кружились неистовым блаженством откликаясь на новые ритмы Я отполз от них к воде, а они, ничего не видя в самозабвении пляски, все наступали и наступали на меня. Их загорелые тела были невесомы, но, касаясь меня, они тяжелели, словно отлитые из бронзы. Я приподнялся. Женщины вскрикнули и вихрем закружились вокруг.

Песок обжигал ноги, я кричал, пел, но исступленно-страстные голоса женщин глушили мой голос. Я медленно тонул, без надежды на спасение, погружаясь в море белого песка, и снова кричал. Женщины неудержимо кружились вокруг меня, вихрем взвивая белый песок и затмевая солнце.

Внезапно все замерло.

Я повалился на берег у самого прибоя.

Первая волна обожгла мое исцарапанное песком тело. Потом набежали другие и, обласкивая прохладой, унесли в море. Телу стало легко, свободно. Набрав в легкие воздуха, я стремительно летел под водой, словно в невесомости. Вода нежила и успокаивала. Воздух расправлял легкие. Отдохнув, я вспомнил о женщинах и поплыл к берегу. Пустынный белый остров безмолвно расстилался передо мной. Непонятный страх проник в душу. Я стоял на белом песке и не знал — были здесь женщины или нет. На белом песке осталось множество легких, едва приметных следов. И надо всем простиралось голубое небо, вокруг синело море, и ослепительное солнце освещало безлюдный белый остров.

Я был один. И вспомнились дни, оставившие неизгладимый след на белом песке моей души.

1

Муж и сын Колдуньи без вести пропали на войне. Сначала ожидание, а потом горе состарили ее. Много видел я пожилых людей, но никого с таким морщинистым лицом.

Колдунья вела в школе историю, географию, логику и психологию. В свободное время занималась с отстающими по физике и математике.

Старшеклассники сказали, что на ее уроках надо вести себя тихо. Старшеклассников мы боготворили, но насчет поведения держались своего мнения. Обучение тогда было раздельным, класс состоял из одних мальчиков.

Колдунья вошла в наш класс и, взявшись за журнал, жестом разрешила сесть. Мы сели, дружно хлопнув крышками парт. Грохот был почище взрыва, но лицо Колдуньи осталось бесстрастным. Мы насторожились — этот прием действовал на нервы учителей безотказно и всегда вызывал поток нравоучений. А Колдунья словно и не слышала. Раскрыла журнал и стала выкликать учеников. Назвав фамилию, она пристально вглядывалась в ученика, словно пыталась вспомнить, где его видела. На наши отклики вроде: «Я здесь!», «Здесь, уважаемая!», «Что вам угодно?» «Да!», «Здесь я!», «Вот я!» — не обращала никакого внимания. Покончив с перекличкой, она закрыла журнал и швырнула его в ящик стола. Демонстративно швырнула. Класс еще больше насторожился — что у нее на уме?

Она начала урок с объяснения того, что является предметом логики, в чем ее значение. Если кто-нибудь шептался с соседом, она прерывала объяснение и говорила: «Берадзе, ты меня слушаешь, детка?» Или: «Маисашвили, успокойся, дорогой», «Для тебя рассказываю, Чикобава!»! Мы ошалели — с одного раза запомнила все фамилии! Не верилось, каждому хотелось убедиться, запомнила ли она его. Я достал английскую булавку и кольнул под партой соседа в руку. «Отарашвили!» — тут же обратилась ко мне Колдунья и протянула руку. Я встал и смущенно бросил булавку ей на ладонь. И тогда Колдунья сказала нам: «Ребята, ваши глаза как окно, в них видно все, что у вас на уме и на сердце. Не приучайтесь лицемерить. Растите настоящими мужчинами — с открытым взглядом. Душа и сердце должны отражаться в глазах. Не поступайте дурно, не лгите и не притворяйтесь, все равно никого не проведете. Ваши глаза должны светиться чистым, ясным светом».

Колдунья глянула на часы. Несколько секунд прошло в молчании, потом зазвенел звонок.

Колдунья… Наша учительница дорогая, наша тетя Оля! Почему не все восприняли ваши слова?! Почему не у всех из нас открытый взгляд и не у всех глаза светятся чистым светом?! Мы всем классом поклялись хранить дружбу, стали побратимами. Откуда же взялся среди нас предатель? И почему им непременно должен был оказаться моя друг, мой брат, частица моей души и плоти?..

* * *

Из всего класса мы трое были неразлучны. Мы проводили вместе все свое время — с утра до ночи. Только спали врозь. В трудные годы войны не просто было накормить двух лишних людей. Поэтому, не уговариваясь, мы по очереди ходили друг к другу. Все трое окончили школу с золотой медалью. Важа поступил в медицинский, решил стать хирургом, Гига — в театральный, на режиссерский, я — в политехнический, на дорожно-строительный. Считалось, что мы выбирали профессию сообразно своим влечениям и наклонностям — так приучили нас думать в школе. И Гига не говорил, что поступил на режиссерский под влиянием отца, довольно известного артиста. И мать его тоже была артисткой, чуть ли не на сцене родилась… Я поступил на дорожно-строительный потому, что мой старший брат давно проводил дороги в горах. А кроме того, манила природа, жизнь в палатках, постоянная новизна — все то, что называют романтикой. А почему Важа оказался на медицинском, никто не знал. Отец его строил мосты и туннели, мать работала переводчицей. Она отлично владела английским и испанским.

Лекции у нас бывали в разное время, но мы умудрялись встречаться, гулять по проспекту Руставели и спорить, спорить, словно без этих споров наши встречи не имели смысла. Спорили обо всем: о том, что знали, и о том, чего не знали. В школе со слезами расставались на летние каникулы, в институте старались в одно время сдать экзамены, чтобы всем вместе укатить к морю.

Мы любили друг друга крепко, по-настоящему.

Потом мы полюбили девушек. Сначала влюбился Важа. Это было странно, потому что он не проявлял интереса к девушкам. Потом я и, наконец, Гига. И теперь мы всюду ходили вшестером. В театр, в кино, на концерт, в гости. Мы все любили друг друга, крепко, по-настоящему — все шестеро. И казалось, счастливей нас нет никого.

Однажды Гига пришел ко мне мрачный — он рассорился со своей девушкой. Мы пытались, но не смогли их помирить. Важа два раза ходил к девушке, уговаривал ее. Ничего не вышло. С горя зачастили в ресторан, пили и спорили. Спорили о первой любви, которая бывает такой мучительной. Гига и правда походил на мученика — осунулся, побледнел, оброс.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.