Где ты теперь?

Кларк Мэри Хиггинс

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Где ты теперь? (Кларк Мэри)

Мэри Хиггинс Кларк

Где ты теперь?

Где ты теперь? Кто жертва твоих чар?

Кашмирская песня. Слова Лоренса Хоупа, музыка Эми Вудфорд-Финден

1

Ровно полночь, а это значит, что начинается День матери. Я ночую у мамы, в доме на Саттон-плейс, где прошло мое детство. Сейчас она в своей комнате, и мы обе не спим. В этот праздник мы дежурим у телефона, вот уже десять лет подряд, с тех пор, как мой брат, Чарльз Маккензи-младший, Мак, вышел из квартиры, которую снимал с такими же, как он, старшекурсниками Колумбийского университета. Больше его не видели. Но каждый год в этот день он звонит и заверяет маму, что с ним все в порядке. «За меня не беспокойся, — говорит он, — Однажды я поверну ключ в замке и окажусь дома». После чего вешает трубку.

Мы никогда не знаем, в какой час из двадцати четырех он позвонит. В прошлом году звонок раздался спустя несколько минут после полуночи, и наше бдение закончилось, едва начавшись. Два года назад он выждал почти до последней секунды и только тогда позвонил, а мама чуть с ума не сошла, что оборвалась последняя ниточка и больше она его не услышит.

Мак, конечно, узнал о гибели отца в сентябрьской трагедии, когда обрушились башни-близнецы. И я была уверена, что в тот ужасный день он вернется домой вопреки всему. Но этого не случилось. Во время очередного телефонного разговора в День матери он начал плакать, причитая: «Мне так жаль папу. Очень-очень жаль», — и повесил трубку.

Меня зовут Каролин. Когда исчез Мак, мне исполнилось шестнадцать. Пойдя по его стопам, я тоже поступила в Колумбийский университет. Однако в отличие от него я затем продолжила обучение в Юридической школе Университета Дьюка. Мака туда приняли как раз накануне его исчезновения. В прошлом году, после стажировки в адвокатуре, я работала секретарем в гражданском суде на Сентер-стрит, в Манхэттене. Судья Пол Хьюот недавно вышел в отставку, так что сейчас я без работы. Надеюсь поступить на место помощника окружного прокурора Манхэттена, но не сразу, немного погодя.

Сначала я должна отыскать брата. Что же все-таки с ним случилось? Почему он исчез? О преступлении не могло быть и речи. Его кредитными карточками никто не воспользовался. Машина по-прежнему стояла в гараже возле дома, где он снимал квартиру. Никто, похожий на него по описанию, не был зарегистрирован в морге, хотя поначалу моих родителей пару раз вызывали на опознание тела очередного юноши, выловленного из реки или погибшего в автокатастрофе.

В детстве Мак был моим лучшим другом, задушевным приятелем. Половина моих подружек были в него влюблены. Он был идеальным сыном, идеальным братом. Красивый, добрый, веселый, блестящий студент. Как я сейчас к нему отношусь? Сама не знаю. Помню, что сильно его любила, но вся эта любовь почти полностью превратилась в злость и презрение. Наверное, было бы даже лучше сомневаться, что он до сих пор жив, и считать, что кто-то жестоко над нами подшучивает, но насчет этого у меня не осталось никаких сомнений. Еще много лет назад мы записали один из его телефонных звонков, а затем в лаборатории сравнили этот голос с тем, что звучал на домашнем видео. Голоса оказались одинаковыми.

Все это означает, что мы с мамой обе мучимся неизвестностью, а до того как отец погиб в том горящем аду, он тоже составлял нам компанию. За все эти годы ни разу не было, чтобы я, оказавшись в театре или ресторане, не начала невольно разглядывать окружающих — вдруг случайно на него наткнусь? Любой мелькнувший в толпе похожий профиль или рыжеватая шевелюра тут же привлекали мое внимание. Не однажды я едва не сбивала с ног людей в погоне за тем, кто неизменно оказывался посторонним человеком.

Вот о чем я думала, когда ставила громкость телефонного звонка на максимум, ложилась в постель и пыталась заснуть. Наверное, я все же забылась беспокойным сном, потому что от резкого звонка вскочила как ужаленная. Часы с подсвеченным циферблатом показывали без пяти минут три. Одной рукой я включила настольную лампу, а второй схватила трубку. Мама первая успела ответить на звонок, и я услышала ее взволнованный сдавленный голос:

— Здравствуй, Мак.

— Здравствуй, мама. С праздником. Я тебя люблю.

Мак говорил громко и уверенно. Похоже, ему плевать на все на свете, подумала я с горечью.

Как всегда, его голос надломил маму. Она начала плакать.

— Мак, я люблю тебя. Я хочу тебя видеть, — взмолилась она.— Какая бы беда с тобой ни случилась, какие бы трудности у тебя ни возникли, я тебе помогу. Мак, ради бога, прошло десять лет. Не терзай меня больше. Умоляю... умоляю...

Он никогда не разговаривал больше минуты. Наверняка знал, что мы попытаемся проследить звонок. Появились новые технологии, и теперь он всегда звонит по мобильному телефону, пользуясь карточкой с предварительно оплаченным временем.

Я давно продумала, что сказать брату, и теперь поспешила все выложить, пока он не повесил трубку.

— Мак, я тебя найду, — выпалила я, — Копы не смогли, как ни пытались. Частный сыщик — тоже. Но я не отступлюсь. Клянусь тебе.— Я говорила спокойно и твердо, как и собиралась, но, услышав мамин плач, потеряла самообладание.— Я выслежу тебя, гад! — раздался мой пронзительный визг, — И только попробуй не объяснить, почему ты нас так мучаешь.

Я услышала щелчок и поняла, что он отключился. Я была готова откусить себе язык за то, что так его обозвала, но, разумеется, сказанного не воротишь.

Понимая, что мне сейчас предстоит и как рассердится мама за мою выволочку брату, я набросила халат и пошла в апартаменты, в которых когда-то располагались родители.

Саттон-плейс — элитный район Манхэттена на берегу пролива Ист-Ривер. Отец в свое время приобрел эту собственность ценой невероятных усилий: вечером посещал школу права при Фордемском университете, а днем работал в корпоративной юридической фирме, где, в конце концов, дослужился до партнера. Наше привилегированное детство досталось нам благодаря его уму и трудолюбию, привитому с детства матерью-вдовой, в жилах которой текла шотландская и ирландская кровь. Он никогда не допускал, чтобы хотя бы медяк из денег, унаследованных моей матерью, как-то повлиял на наши жизни.

Я постучала в дверь и вошла в комнату. Мама стояла у окна, из которого открывался панорамный вид на Ист-Ривер. Она не обернулась, хотя и слышала, как я вошла. Ночь была безоблачная, и я разглядела огни на мосту Куинсборо. Даже в столь поздний час машины ехали нескончаемым потоком в обе стороны. Мне вдруг пришла мысль, что после своего ежегодного звонка Мак, быть может, сидит в одной из этих машин и держит путь неизвестно куда.

Мак всегда любил путешествовать, это было у него в крови. Отец моей мамы, Лайам О'Коннелл, родился в Дублине, учился в Тринити-колледже и приехал в Соединенные Штаты хорошо образованным, хорошо соображающим и без гроша в кармане. Уже через пять лет он скупал картофельные поля на Лонг-Айленде, превратившиеся в конечном итоге в район Хэмптоне, дома в Палм-Бич, дома на Третьей авеню, когда она была еще грязной, темной улицей в тени подвесной железной дороги. Вот тогда он послал за своей невестой, моей бабушкой, англичанкой, с которой познакомился еще в колледже.

Моя мать, Оливия, настоящая английская красавица — высокая, по-прежнему стройная как тростинка в свои шестьдесят два года, с серебристыми волосами, серо-голубыми глазами и классическими чертами лица. Внешне Мак был практически ее клоном.

Я унаследовала от отца рыжевато-каштановые волосы, карие глаза и решительный подбородок. Когда мама надевала каблуки, она становилась чуть выше отца. Я такого же, как он, роста — среднего. Пересекая комнату, я вдруг остро осознала, как мне не хватает папы.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.