Парфетки и мовешки

Лассунская-Наркович Татьяна

Серия: Девичьи судьбы [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Парфетки и мовешки (Лассунская-Наркович Татьяна)

Глава I

Медамочки, она дерется!

— Ее сиятельство княгиня Чапская просит пожаловать, — торжественно произнес важный институтский швейцар, широко распахивая двери в маленькую приемную начальницы.

— «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его», — прошептала нянюшка Викентьевна и поспешно взяла за руку свою питомицу, чернобровую, смуглолицую Ганю Савченко.

Девочка робко прижалась к своей нянюшке, и обе не без страха переступили порог приемной.

— Approchez-vous, mon enfant [1] , — услышала Ганя слова, произнесенные на непонятном ей языке, и как вкопанная остановилась, крепко ухватившись за руку Викентьевны и с любопытством вглядываясь в пухлое лицо начальницы.

— Подойди ближе, — уже по-русски проговорила та, не без удивления рассматривая своих посетительниц.

Викентьевна, успевшая проникнуться особым уважением к княжескому титулу начальницы, отвесила низкий поклон и слегка подтолкнула к ней Ганю.

«А и хорошее здесь, видно, житье… Ишь как она, голубушка моя, с казенных-то хлебов распухла, — подумала няня о начальнице, — авось и Ганюшку мою голодом не заморят».

— Как твоя фамилия? — холодно обратилась maman [2] к оторопевшей девочке.

— Савченко, — робко проговорила Ганя.

— А-а… — протянула начальница, как бы вспоминая что-то.

— Так точно, Савченко фамилия моей барышни, — неожиданно вмешалась в разговор Викентьевна: от нее не ускользнуло смущение Гани, и она поспешила ей на помощь.

Княгиня недовольно покосилась в сторону «прислуги» и снова обратилась к девочке:

— От чего тебя не привез в институт кто-либо из родных?

— Папа на маневрах, а больше некому.

— Сиротка наша Ганюшка-то по матери будет, — ввернула свое объяснение Викентьевна.

— Какое странное имя — Ганя, — в недоумении протянула maman.

— Анною крестили-то… В честь покойной, значит, нашей барыни, — проговорила Викентьевна, не замечая брезгливой гримасы, вновь скользнувшей по лицу княгини: начальница была возмущена словоохотливостью нянюшки, поведение которой казалось ей непочтительным и даже фамильярным.

Но Викентьевна в простоте своей доброй, любящей души и не подозревала о неприятном впечатлении, которое она невольно производила на княгиню. Она была исполнена желания расположить начальницу к своей ненаглядной Ганюшке и потому дрогнувшим от волнения голосом продолжала:

— Души не чаяла покойница в дочке… И то сказать: единственное дитя… Как не любить-то было, не баловать… И не думал никто, что приведет Господь Ганюшку в чужих людях воспитать… А что поделаешь-то?… Как и воспитать-то отцу дитя без матери?… Сам-то день-деньской на службе, почитай и домой-то не заглядывает… А дитя-то растет… Уму-разуму учить пора… Еще Бога надо благодарить, что дядюшка-то нашей покойницы устроил Ганюшку сюда, в благородное, значит, заведение… Авось Бог-то даст, и хорошо ей здесь будет… Да и вы, матушка княгинюшка, не оставьте сироту своей ласкою, вас Господь за это вознаградит, — со слезами закончила Викентьевна и снова отвесила глубокий поклон.

— Хорошо, хорошо, моя милая, — устало проговорила maman, которую утомил этот разговор, и она с нетерпением поглядывала на дверь, как бы поджидая кого-то.

На пороге показалась приземистая старуха в форменном синем платье, с большим чепцом на седой голове.

— М-lle [3] Струкова! — обратилась к ней начальница: — Отведите, пожалуйста, Савченко в класс. Ну а вы, моя милая, можете теперь возвратиться домой, — кивнула она в сторону Викентьевны, давая той понять, что ей следует немедленно удалиться.

Викентьевна поняла и это движение, и то, что с этой минуты не нужна она будет своей любимице так, как была нужна долгие годы, когда заменяла ей родную мать. И словно что-то надорвалось в ее любящем сердце, от которого отнимали самое дорогое, что было на свете у этой простой, доброй женщины. И слезы, которые она с трудом сдерживала, вдруг вырвались горьким рыданием.

Викентьевна осыпала Ганю горячими, порывистыми ласками, крестила ее мелким, дрожащим крестом и, беспрестанно повторяя: «Ну, Христос с тобой, Христос с тобой!» — словно не могла оторваться от девочки, уткнувшейся ей в плечо и тоже громко, безутешно рыдавшей.

— Няня, возьми, возьми меня с собой, не хочу я здесь оставаться! — выкрикивала Ганя.

— Ш-ш… Господь с тобой, как это можно? — испуганно зашептала старуха. — А папа-то что скажет?… Что ты ему обещала?…

— Не хочу я здесь жить, не хочу! — упрямо кричала девочка.

— Перестань капризничать и не кричи! Здесь это не разрешается, ты это запомни, — строго проговорила начальница и направилась к выходу.

Струкова резко схватила Ганю за руку:

— Чего ревешь? — проворчала она. — А вы, нянюшка, идите-ка домой, а то слезами да причитаниями вы только расстраиваете девочку, — и с этими словами она поспешно вывела Ганю из приемной.

Викентьевна еще раз перекрестила вслед удалявшуюся любимицу и понуро двинулась домой.

А Ганя вдруг затихла; она не без любопытства озиралась по сторонам. Пройдя длинный классный коридор с множеством белых дверей, они вошли в просторную комнату, где двигались и шумели девочки в казенных форменных платьях. Только в стороне пугливо жались такие же новенькие, как Ганя.

— Вот вам новая подруга, — обратилась к девочкам Струкова и указала на Ганю. — Не шумите да не ссорьтесь, я сейчас вернусь, — и она поспешила из класса.

— Как твоя фамилия?

— Как тебя зовут?

— Сколько тебе лет?…

Вопросы любопытных, окруживших Ганю, так и сыпались.

Но прежде чем она успела ответить хоть на один из них, перед ней очутилась некрасивая большеголовая воспитанница с дерзким, неприятным лицом.

Она бесцеремонно протиснулась вперед и с нескрываемым любопытством разглядывала Ганю, задавая ей обычные в таких случаях вопросы.

Эта девочка не понравилась Гане, и она неохотно отвечала на ее расспросы, казавшиеся ей назойливыми. Эта девочка, Зина Исаева, или «Исайка-размахайка», как прозвали ее за резкость манер и движений, не пользовалась симпатией воспитанниц. Она была второгодницей в седьмом классе и старалась извлечь из своего положения все возможные преимущества.

Исаева любила «налететь» на новенькую, огорошить и высмеять ее перед другими, а слезы обиженной девочки не только не трогали сердца Исайки, но как бы льстили ее ложному самолюбию; она старалась внушить запуганным детям страх и уважение к себе.

Савченко с первого слова не понравилась Исаевой. От ее наблюдательности не ускользнуло, что новенькая с каким-то предубеждением смотрит на нее, и обе девочки враждебно насторожились.

«У-у, противная какая! И говорит-то как свысока, точно важная особа», — подумала Ганя, исподлобья разглядывая Исаеву.

А та, в свою очередь, успела мысленно причислить ее к «непокорным», и тут же решила «осадить» подозрительную новенькую. Для этого ей нужно было задеть самолюбие Савченко, а затем высмеять ее перед всем классом.

Ганя нехотя отвечала на ее расспросы, но в ней уже заговорило раздражение избалованного ребенка, не признававшего ничьей воли, кроме собственной.

«Что я, должна, что ли, отвечать этому “головастику”? — сердито думала она. — А вот не буду, не хочу!..»

Исаева заметила, что новенькая «завелась». «Тем лучше», — порадовалась она, предвкушая близость поражения своего нового врага.

— Тебя в какой класс приготовили?… — насмешливо приставала она к Савченко.

— Ни в какой, — сердито буркнула Ганя и резко отвернулась от Исаевой, давая той понять, что ей неприятен и нежелателен дальнейший разговор.

— Ха-ха-ха!.. — неожиданно услышала она за спиной. — Медамочки [4] , вы слышали? Новенькую-то ни в какой класс не подготовили… Ха-ха-ха, такая громадная и вдруг, вообразите, приготовишка!.. Ха-ха-ха! Приготовишка, мокрые штанишки!..

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.