За чужим делом

Подкольский Вячеслав Викторович

Жанр: Русская классическая проза  Проза    Автор: Подкольский Вячеслав Викторович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Рослая, краснощёкая горничная Катя отворила дверь и громко спросила Веру Васильевну, разбиравшую на столе в детской розовые ленты:

— Вы, барышня, меня искали?

Вера Васильевна, лет около тридцати, с бледным, усталым лицом, в стареньком, но опрятном тёмном платье, с модной, не идущей к ней причёской бесцветных волос, служившая у Корецких «по хозяйству» и «при детях» испуганно обернулась и, замахав рукой, прошептала:

— Тише, тише, Катя! Что вы кричите? Разбудите девочек!.. Я хотела попросить вас утюг поставить… Плита, вероятно, ещё топится? Мне нужно платье разгладить.

— Хорошо, я сейчас, — сказала горничная и исчезла.

Затворив за нею плотнее дверь, чтобы долетавший из коридора шум, всегда сопряжённый с предпраздничными приготовлениями, не разбудил двух спавших девочек-подростков, которых уложили с восьми часов вечера выспаться до пасхальной заутрени, Вера Васильевна выдвинула из-под кровати корзину и придвинула её ближе к лампе с низко опущенным абажуром. Отперев корзину, она села около неё на стул и стала вынимать, складывая на пол бесчисленные узелочки и свёрточки всевозможного ненужного хлама.

«Фу, ты, сколько у меня этого тряпья накопилось! Надо будет как-нибудь повыбросить, а то только моль разводится»… — подумала Вера Васильевна.

Наложив около себя целую гору таких свёрточков, она достала, наконец, с самого дна корзины тщательно завёрнутое к простыню платье. Стряхнув листья табаку, которым было оно переложено, Вера Васильевна развернула его.

— Эх, Господи! — с сокрушением вздохнула она. — Опять не успела переделать себе платье, а ещё к Рождеству собиралась!.. Совсем оно неприличное: из моды вышло, рукава широкие, да и юбок таких теперь никто не носит… Не идти в церковь с девочками нельзя, да и дома-то в нём неловко будет… Что это я как себя запустила? Бывало, прежде, хоть кофточку новенькую сошьёшь к празднику как-нибудь ущипками да урывками, а теперь, вот — который уж праздник! — вспомнишь о себе только в ту минуту, когда нужно одеваться!.. Неужели я настолько состарилась, что ничто меня не радует?

Вера Васильевна подняла голову и посмотрела на себя в висевшее над комодом зеркало.

В нём, действительно, отразилось совершенно безжизненное, апатичное лицо с заметными признаками увядания.

— Боже мой, какая я стала! — прошептала она, разглядывая своё лицо. — И какая нелепая у меня причёска! Странно… Я замечала, что у всех, подобных мне, служащих в домах боннами, по хозяйству и т. д., всегда какие-то странные, не идущие к ним причёски… Я думаю это потому, что заниматься нам собой по утрам некогда, и вот машинально складываешь волосы по моде; завиваешь их, а потом за делами совершенно забываешь не только о причёске, но и о самой себе… Жить с утра до поздней ночи в самых мелких заботах о других — как тут не состариться?

Вера Васильевна встала, разложила на столе светло-голубое, шерстяное платье и начала тщательно его рассматривать.

«Разве сейчас его немного переделать? Рукава бы поуже? — пришло ей в голову, но тотчас же она оставила эту мысль. — Когда же теперь? Некогда, да, по правде сказать, и не стоит!»

Вера Васильевна опять присела на стул и задумалась. Теперь в доме только и разговору, что о предстоящем переезде на дачу. Вчера, например, за обедом говорили о том, что весна самое лучшее время года: каждое насекомое, каждая травка пробуждаются к жизни. Да, всё, всё пробуждается! Но здесь в Петербурге это мало заметно… А вот в провинции… Выйдешь, бывало, за город, так, действительно, слышишь это пробуждение: ручьи шумят, птицы щебечут и, кажется, будто самая земля вздыхает, как победитель, уставший от трудной борьбы… Каждая былиночка старается пустить от себя росток и будет тянуться к солнцу и жить в уверенности, что она нужна. Выйдет из неё цветок, он доставит кому-нибудь удовольствие, например, ребёнок его сорвёт… Как он радуется цветочку! А, может быть, из этой былинки вырастет когда-нибудь большое дерево? Даже простая трава — и та пойдёт на корм животным. Значит, для чего-нибудь нужна. «А я? На что и кому я нужна? — задала себе вопрос Вера Васильевна. — Ну, я переделаю рукава у платья. Что же от этого я или кто-нибудь другой счастливее будет? Кому это нужно? Вот моё весеннее пробуждение: укладывать зимние вещи в сундуки, шить девочкам разные кофточки к лету, собираться на дачу и так без конца! Таким людям, как я, весна совсем не нужна, она даже противна. Когда я была моложе, я тоже радовалась весне, ждала от неё чего-то, а теперь изверилась! Чахлому, полуживому деревцу, вероятно, очень тяжело весной… Я видала такие деревца. Позеленеют ветки, и видно, как оно силится ожить, но не может. Я помню, в детстве, когда была жива ещё мама, мы с братом однажды пробуравили молодую берёзку и пили через соломинку её сок. Он не имел особенного вкуса, и мы высосали его немного, но так как мы не сумели как следует залепить отверстие, то сок продолжал всё капать и на другой, и на третий день. Мне казалось, что берёзка плачет. Как сейчас помню, я завязывала нанесённую ей рану тряпочками, но ничто не помогало: берёзка не ожила и стояла печальная, обиженная среди своих принарядившихся в зелень товарок… Так вот и я засохну! Весь свой век по чужим людям, за чужими мелкими делами или вернее — капризами.

А впереди? Только что немного привыкнешь к дому, смотришь: дети уж выросли и — ты не нужна. Опять ходи по газетным объявлениям и снова продавай себя с душой и телом за двенадцать, много — за пятнадцать рублей в месяц. Да, вся жизнь моя до того тускла, что даже и горя-то настоящего я не испытала, не только радости: когда мама умерла, я и то почувствовала скорее облегчение, чем горе, так как она три года не вставала с постели, а последний даже и разум совсем потеряла и была мне в тягость. В чужих же домах какое может быть горе? Выговор разве за что-нибудь получишь и только. А радости? Вот завтра подарок получу: какой-нибудь тёмненькой матерьицы на платье. И вся радость! У других хоть в прошлом что-нибудь имеется, чем они живут: роман какой-нибудь или иные какие-нибудь воспоминания… У меня ничего нет. Гимназии не кончила, — не было средств, да и особенных способностей, чтобы можно было на казённый счёт… Кое-как выучилась кройке, но открыть самостоятельное дело опять-таки не было средств и уверенности в своих силах… Так вот и скитаешься всю жизнь по чужим людям каким-то ненужным шестым пальцем на руке… Ну, к чему вот, например, я должна одевать это старомодное идиотское платье? Потому, что хозяйка моя, Анна Игнатьевна, особа религиозная и требует непременно, чтобы на Пасху все были одеты в светлое. „Днесь всякая тварь веселится и радуется!“ — будет повторять она завтра целый день, а между тем сегодня уже предупредила меня, чтобы куличи для гостей резать как можно тоньше, и что прислуге, кроме супа, готовить ничего не нужно, так как на тарелках будет много остатков от гостей. А сам глава — Дмитрий Константинович? И завтра, наверно, будет такой же жёлчный, раздражительный как всегда. Нацепит на себя все ордена, но не так как следует, а криво, не по своим местам и будет выходить из себя, а Анна Игнатьевна станет поправлять ему их и усовещивать: „Помилуй, друг! Днесь всякая тварь веселится и радуется!..“ А он по прошлогоднему обрежет её: „У твари-то, матушка моя, одно только и дело, что радоваться, а члену судебной палаты радоваться некогда: вон какая кипа дел лежит, а тут ещё визиты дурацкие!“»

Вспомнив хозяев, Вера Васильевна невольно повернула голову в ту сторону, где спали две их дочери, перед кроватями которых на стульях были приготовлены нарядные белые платья, и подумала: «Вот у этих будет жизнь, так жизнь! Уж теперь себе ни в чём отказа не знают: вон какие платья-то сшиты!» И чувство зависти и злобной обиды наполнило всё её существо. Она так крепко сжала свои руки, что слышно было, как хрустнули пальцы.

— С каким бы наслаждением я изорвала эти платья, измяла бы их!.. — прошептала она. — Пускай бы хоть на минуту эти люди почувствовали ту обиду, которую я ношу в себе, скрывая её ото всех! От меня что требуется? Полная безличность и машинное исполнение всех обязанностей. Ни своего вкуса, ни своего мнения, ни своего желания, ничего, ничего у меня не должно быть! И так до самой смерти где-нибудь на больничной койке!.. А что, если поджечь квартиру? Уронить, например, лампу? Вот будет переполох!.. Сгорят и эти платья, и хозяйские куличи… Будет ли тогда Анна Игнатьевна веселиться и радоваться? Или ещё лучше: повеситься самой вот на этих розовых кушаках и лентах… Красиво будет! Я никогда розовых лент не носила!..

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.