Бурное лето Пашки Рукавишникова

Дворкин Илья Львович

Жанр: Детская проза  Детские    1969 год   Автор: Дворкин Илья Львович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Бурное лето Пашки Рукавишникова (Дворкин Илья)

Глава первая. У бабы-яги

« Здравствуй, сын мой Пашка!

Вот мы наконец и добрались.

Место наше очень красивое, и название ему тоже красивое, только непонятное — Кайманачка.

Это село такое большущее. А рядом река огромная — Иртыш называется. А вокруг степь гладкая, как стол, или как футбольное поле, или как аэродром: куда ни погляди — всё вокруг видать до самого неба.

На ней растёт пшеница — уже жёлтая, а трава зелёная, а Иртыш серый, а небо синее, и солнце палит без передыху.

А ещё здесь растёт ковыль и пасутся кони. Есть и жеребята. Они смешные.

Ехали мы долго — целых восемь дней. Спали в машинах. Платформы-то у нас были открытые: ветерок обдувает и хорошо видно.

Я на всё глядел, прямо-таки таращился каждый день до темноты и много чего повидал.

Тайга красивая, а Урал так даже замечательный. Мы его днём проехали.

Вот, думал, жалко — Пашки моего нету.

Но ты ещё сам всё увидишь, когда вырастешь большой и умный.

А сейчас слушайся тётю Веру и будь хороший. Она хоть и ругается, и ворчит, а всё ж таки нам родня.

А я скоро приеду. Месяца через два. Вместе с мамой.

Пашка, гляди в Мойке не купайся, там вода жуть какая грязная, будет у тебя лишай. Лучше на Петропавловку сходи или в Озерки съезди. И у бережка лучше.

Целую тебя.

Твой отец Фёдор Рукавишников».

— У бережка, ишь ты, — проворчал Пашка и аккуратно сложил письмо, — сам-то вон куда укатил! И Урал там, и Иртыш, и как аэродром, и жёлтое, и зелёное. Расписал… А я тут пропадай. Будто помешал бы ему. Был бы бортмехаником. Эх!

— Так на самосвале бортмехаников не бывает, и потом они мотор знают, — печально отозвался Серёга.

— Подумаешь — не бывает! А в моторе он и без меня разберётся. Я бы машину мыл и в магазин бы бегал, и вообще…

— Да там, наверное, и магазинов нету. Там же степь.

— Степь… И кони, и зайцы, наверно, и эти… сайгаки. А он не взял. Думает, он один по маме соскучился. А я будто деревянный…

Пашка замолчал, и так ему стало пронзительно жалко себя, что, если бы не Серёга, он бы заревел. Но при Серёге никак нельзя было. И Пашка проверенным способом удержался — набрал полную грудь воздуха и напрягся так, что лицо стало сизым, а глаза вытаращились.

Серёга глядел в небо и потому ничего не заметил.

Пашка закрыл глаза и снова увидел отца. Такого, какой был в день отъезда — на себя непохожего, с растерянным лицом, суетливого.

Отец бестолково метался по комнате, брал ненужные вещи, совал их в чемодан. Потом спохватывался, краснел и от этого злился.

Он старался не глядеть на Пашку. Потому что глядеть на него было тяжело.

Пашка сидел нахохлившись на диване и так же, как сейчас, пыжился, надувался, чтоб не зареветь.

Вообще-то ревел он очень редко, в случаях совершенно исключительных, и только от обиды, а от боли никогда.

Во дворе и в классе Пашка считался человеком суровым, и этой репутацией своей дорожил.

Отец до последнего дня не говорил об отъезде. Он знал, что Пашка не станет канючить и хныкать, а будет вот так сидеть на диване, словно казанская сирота, и молчать.

А на Пашкиного отца это действовало посильнее рёва.

Когда мужчина распускает нюни, тут проще — можно и наорать на него, можно и по шее дать, чтоб замолчал. А вот попробуйте, когда он молчит и ничего не просит, а сам весь укор и обида и вселенская грусть.

Пашка отлично это понимал, и отец тоже понимал, и оттого злился, но поделать ничего не мог.

Жалко ему было Пашку.

— Пойми ты, чудак-человек, там такая свистопляска будет уборка ведь, сутками работать надо. Куда я тебя дену? И с едой не знаю, как там. Может, и поесть будет негде!

Пашка молчал.

— Ну, чего ты надулся, Паш? С тёткой прекрасно поживёшь. Переедешь к ней на пару месяцев. Уход за тобой будет. Обед, э, вкусный и каждый день.

Голос у отца был неуверенный.

Тётку Веру он, как и Пашка, не любил. Была она старуха вздорная, шумливая и нуда, каких мало.

Опять же оба это понимали, и отец сочувствовал Пашке. По глазам было видно.

В душе Пашки ещё теплилась надежда. Раз отец оправдывался, может, он ещё передумает. Передумает и возьмёт. Это было бы такое счастье, что и сказать нельзя.

Вот бы — через всю страну проехать, увидеть, как хлеб растёт, на машине от души поездить. Эх!

Но отец вдруг сказал:

— Мать предупреждала: не вздумай Пашку тащить в это пекло.

И Пашка понял, что это всё. Конец.

О маме они в последнее время не говорили. Ни слова. Потому что оба очень скучали. Пашка всегда догадывался, когда отец думает о ней. Такое у него лицо становилось. И отец, видно, тоже догадывался, потому что подходил тогда и молча притискивал Пашку к горячему твёрдому боку. А говорить не говорили. Так оба решили про себя с тех пор, как она уехала.

Мама у Пашки инженер-механик, вместе с отцом работает.

Она ещё месяца полтора назад уехала на целину. Ей там всё подготовить надо, чтоб машины потом без перебоев работали.

Вот так и получилось, что Пашка остался с тёткой.

Это хоть и в том же доме, на другой лестнице только, но жизнь настала совсем непохожая.

С отцом было привольно и спокойно. Самостоятельно.

А теперь у Пашки не жизнь, а каторга. Того нельзя, этого нельзя, туда не садись, это не трогай. Да-а…

— Съест она меня тут без бати, — сказал Пашка, — она меня каждый день поедом ест.

— Что ей от тебя надо-то? — спросил Серёга.

— А она сама не знает.

— Не слушай ты её, Пашка. Сделай вид, что не слышишь, и всё.

— Ха! Думаешь, не пробовал! Ещё хуже выходит. Она, как заметит, что её не слушают, прямо заходится. Ей это, как быку красное. У неё интерес ругаться пропадает. Подбежит и щиплется. «Я, — кричит, — твоему отцу ухи крутила, когда затыкал, а тебе и подавно откручу!»

— Это когда он маленький был?

— Ага.

— Вот ведьма!

— Ей-богу, ведьма! Когда все люди на земле были ещё маленькие, она уже тогда бабой-ягой была, — убеждённо сказал Пашка. Я всё помело ищу. Она его, по-моему, на антресолях прячет.

— И ступу? — спросил Серёга.

— И ступу тоже.

Лицо у Пашки было абсолютно серьёзное.

Серёга вздохнул. «Да… Везёт же человеку, — подумал он… — Отец с матерью на край света укатили, одна тётка имеется — и та баба-яга».

Даже если Пашка про помело врёт, всё равно интересно — а вдруг правда! Вот бы!

Серёга засмеялся.

— Ты чего? — спросил Пашка.

— Да я представил, как твоя тётка из трубы вылезает — чернущая — и на помеле в гастроном. С авоськой.

— Точно, с авоськой. С зелёной. Только не на помеле, а в ступе, не видел никогда, что ли? Она правил уличного движения не знает и катит под красный свет. А постовой как засвистит и готово — записал номер ступы. Попалась, голубушка! Пожалте бриться — платите штраф.

— А она? — глаза у Серёги загорелись.

— Она-то? А она постовому: «Чур! Чур тебя, — говорит, — тррах-тибидох!» И он уже не постовой, а… а верблюд!

— Верблю-юд?!

— Ну да. Жёлтый такой. А сам-то он ещё не знает, что верблюд, и всё свистеть пытается. А свистка-то нету. Только колокольчик на шее болтается — брень, брень.

— А потом?

— Ну, его, конечно, в зоосад. Попробуй докажи, что ты не верблюд. Тяжело. А всё она тётка Вера.

Пашка замолчал и задумался. Ему было совсем не смешно. Ему было печально и одиноко.

— Ну? — дёрнул его за рукав Серёга. — А потом? Потом-то что?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.