Приведен в исполнение... [Повести]

Рябов Гелий Трофимович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Приведен в исполнение... [Повести] (Рябов Гелий)

ПРИВЕДЕН В ИСПОЛНЕНИЕ…

Корниловца взяли случайно. Утром взвод разведки одного из полков бывшего Сводно-конного корпуса получил задание выяснить, движутся ли белые по Чимбайской дороге. Головной дозор скрытно подобрался к повороту на Чимбай, и вдруг Музыкин услыхал прерывистый стук автомобильного мотора. Это был новый французский «рено» с откинутым верхом, в моторе копался пузатый шофер в английской шинели, на заднем сиденье дремал молоденький подпоручик-корниловец. Четверо конных бородачей-казаков с карабинами на руку охраняли автомобиль, и разведчики поняли, что перед ними офицер связи с важными документами. Оставив двоих наблюдать за беляками, Музыкин примчался к стоянке взвода и доложил Шаврову.

Подошли тихо белые ничего не заметили. Шофер из последних сил крутил заводную рукоятку, казаки спешились, один яростно щелкал огнивом, пытаясь прикурить, подпоручик лениво ковырял стеком в придорожной норе. Утро было раннее, прозрачное, слова в прохладном воздухе разносились далеко.

— Взгляните, Приходько, да их тут целый выводок! — расслышал Шавров удивленный голос офицера.

Музыкин вытянул шею.

— Как думаете, Сергей Иванович… шепотом спросил он, — кто в норе?

Шавров показал ему кулак и жестом приказал атаковать. Сыпанули на белых: казаков зарубили сразу; шофера, который бросился в свалку с заводной рукояткой и успел искалечить чью-то лошадь, Музыкин с ходу развалил до пояса. Офицер замешкался к рвал из кобуры маузер, ломая ногти о непослушную крышку. Потом направил пистолет на Шаврова, и быть бы тому наверняка с пулей, если бы не Музыкин. Вылетев из седла, он оттолкнул командира и принял пулю на себя.

— Ах ты, Господи… — хрипло сказал Шавров. — Сильно задело?

— Ничего… — беззаботно улыбнулся Музыкин, зажимая пальцами кровавую борозду над ухом. — Я живучий… — Он хитро взглянул на Шаврова и добавил: — А в норе хомяки. Шесть штук. И вы им скажите спасибо.

— За что же? — удивился Шавров.

— Понятно за что… Кабы не увлекся его благородие природой — не успел бы я.

— Ладно, Музыкин… — обнял его Шавров. — Тебе спасибо. Покуда жив, не забуду.

Вечером Шавров и Музыкин принимали поздравления. Вызвали в штаб, комполка Бачурин сказал:

— Документы добыли отменные. Приказ наштаглава Шатилова комкору Слащову. Мы им теперь устроим… — И добавил, хлопнув Шаврова по плечу: — За революционный героизм представляю тебя и Музыкина к самой заветной награде: Красное Знамя получите… А теперь допросим пленного.

Привели подпоручика. Некоторое время Бачурин разглядывал его черную униформу с голубым щитом на рукаве, украшенном мертвой головой и скрещенными мечами, — эмблемой полка, потом задержал взгляд на тщательно подбритых усиках и спросил с недобрым спокойствием:

— Я так понимаю, ваше благородие, что ты наших успел положить немало.

— Много, товарищ… — кивнул офицер.

— Ну а как ты к нам относишься? Вообще?

Корниловец покосился на столик в углу — там стоял графин с водой — и, бросив на ходу: «вы позволите?», направился к нему.

— Грамотно воюете, толково. В былые годы ни за что не поверил бы, что быдло способно стратегически мыслить. Так что с уважением. И вообще. И в частности.

— Ну, насчет быдла ты сократись, — без угрозы протянул Бачурин. — Имею к тебе конкретные вопросы…

— Впрочем, вами командовал прирожденный полководец, — перебил корниловец. — У нас в армии его знали все. — Он налил полный стакан и медленно, с наслаждением выпил. Потом вернулся на место и улыбнулся совсем по-дружески: — За что вы его?

— Ну уж тебе я отчета давать не стану! — взъярился Бачурин и добавил, сдерживая крик: — По существу говорить желаешь? Какая часть? Сколько сабель, штыков? Кто командир полка? Кто начальник дивизии?

Подпоручик встал:

— Прикажите меня увести. И запомните на будущее, дружок: если не хотите, чтобы вас называли быдлом, — никогда не тычьте незнакомым людям.

Допроса не получилось. Конвоир увел корниловца, Бачурин подошел к Шаврову и с наигранной веселостью обнял его за плечи:

— Характер давит золотопогонник, фигли-мигли дворянские выкручивает… А поставим к стенке — очухается враз! Не впервой… И ты, Сергей Иванович, на его слова плюнь — потому нельзя от каждой угадки в гроб ложиться! Ты человек военный и выполнял приказ. — Бачурин улыбнулся, довольный неотразимой логикой своих слов, и повысил голос: — Ты о главном помни: славу нашу никто никогда и ничем не перечеркнет! Мы своими жизнями последний фронт гражданской войны ликвидируем, всем угнетенным и обездоленным дорогу в светлое завтра открываем! Не ты решал. А что такое… дело тебе досталось исполнить — так то случай. А он слепой. Убедил я тебя?

Шавров взглянул на Бачурина пустыми глазами, спокойно спросил:

— Фомич, ты не вспомнишь, как его звали, комкора нашего? Фамилию не вспомнишь?

— Что? — оторопел Бачурин и, понимая, что выспрашивать Шаврова теперь не стоит, сочувственно зачастил: — Ну, ну, извини, понимаю… Намедни сам отмочил. Вызывает товарищ Фрунзе, спрашивает — как фамилия и так далее у комэска-3? А я, понимаешь, третью ночь без сна — возьми и ответь: «Категорически забыл!» В штабе со смеху лопнули! Иди, прими стакан, выспись — и все как рукой!

Потом были последние — может быть, самые тяжелые — бои. Музыкина снова ранило в голову, и опять вроде бы не сильно, однако на коне он держаться больше не мог, и комиссия демобилизовала его досрочно. Провожали всем взводом, говорили напутственные слова, Музыкин растерянно улыбался и молчал: с армией он сроднился, без лошадей себя не мыслил, а тут жизнь сделала такой безнадежный поворот. Когда все разошлись, Шавров спросил:

— Не обижаешься на меня? — Он замялся: — Тебе — только революционную благодарность, а мне орден… Даже носить неудобно.

— Ну, вы это оставьте, — посуровел Музыкин. — Носите, я не в обиде. Честно…

— Куда ты теперь?

— На Волгу, к своим… Рыбачить стану, время нынче голодное, а у меня семья. — Он оживился, с надеждой посмотрел на Шаврова: — А как здоровье позволит — учиться пойду. На командира. Или профессора — как ваш батюшка, например… В общем, я каким-никаким, а в армию, в конницу — вернусь!

— Что ж… — кивнул Шавров. — Все так и будет, ты в это верь.

…Холодным ноябрьским днем полк выстроился на прибрежном плацу; шипели под копытами лошадей бурые волны, и густела до самого горизонта черноморская синева. А на той стороне бухты суетливо застыли на крутом откосе домики предместья, и вспыхивал золотом крест кладбищенской церкви. Комполка Бачурин вылетел на середину плаца, держа шапку «под высь», и, отсалютовав полку, выкрикнул, срываясь на визг:

— Первая Конная вошла в Севастополь и сбросила в море последнюю белую сволочь!

Полк закричал «ура», над шеренгами взметнулись буденовки, загрохотали выстрелы. Бачурин поднял руку, и все стихло.

— Отныне наш боевой призыв «кто был ничем — тот станет всем!», — продолжал он, — уже не слова, написанные кровью, а неумолимая правда жизни! Оглянитесь!

Весь полк дружно оглянулся, и Шавров тоже. Он стоял на правом фланге во главе взвода разведки и, не слушая Бачурина, горько размышлял о том, что его орловец Сашка с растянутым сухожилием левой задней наверняка обречен. Полковой ветеринар Дудкин уже дважды за последний месяц пытался выбраковать Сашку, но Шавров не давал — помнил, что Сашка не раз выносил его из-под белогвардейских сабель, спасал жизнь. Ласково потрепал коня по крутой шее, протянул кусок рафинаду. Сашка осторожно взял сахар с ладони, и Шавров едва не заплакал от жалости, но тут же взял себя в руки и подумал со стыдом, что слюнтяйство красному коннику не к лицу, а выбраковка охромевшей лошади вовсе не предательство, а всего лишь жестокая необходимость.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.