Поругание прекрасной страны

Корделл Александр

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Поругание прекрасной страны (Корделл Александр)

Глава первая

1826 год

Мне запомнилось то лето.

В то лето миссис Пантридж прошлась с Йоло Милком в вереск и в январе родила своего второго, а моя сестра Морфид бросила гулять с Дафидом Филлипсом, и тот с горя запил.

Удивительное дело: до встречи с Морфид Дафид в рот не брал спиртного; ну а что Йоло — отец ребенка миссис Пантридж, в этом никто не сомневался, хотя мистер Пантридж умер восемь месяцев назад — ведь в семье Йоло дети всегда рождались недоношенными.

Парни так и липли к Морфид, особенно летом, когда они немного отогревались, а уж Дафид совсем ошалел. Он недавно перебрался к нам из Бангора — до этого он поработал чуть ли не на всех рудниках Восточной долины — и втюрился в сестру с первого взгляда. Просто страшно становится, когда человека так скрутит. Словно потерянный, он слонялся по поселку, надеясь хоть мельком увидеть ее. Ничего не ел — так мать его рассказывала, — сочинял стихи и ходил в церковь молиться за ее душу. А Морфид тем временем, глядишь, то ушла в горы со своим новым дружком из Нанти, то забралась с ним в пшеницу или в вереск, беспокоясь лишь о том, как бы для нее не наступил день святого зачатия.

Лето в тот год выдалось славное. В знойном великолепии лежала земля. Пшеница обступила ферму Булч-а-Дрейн такой высокой и плотной стеной, что мешала открывать ворота. Лунными ночами вокруг поселка громко заливались соловьи, а ведь они совсем было исчезли с тех пор, как здесь начали плавить железо. Каждое утро я забирался на гребень Тэрнпайка и смотрел оттуда, как в лучах восходящего солнца горы по ту сторону золотой долины Аска из бурых становятся зелеными.

С четырех лет я провожал по утрам отца на работу в Гарндирус; первое время он носил меня на плечах, а потом стал водить за руку. Но он оставлял меня на гребне Тэрнпайка, чтобы я не слышал ругани рабочих. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу, как он, дойдя до ворот, оборачивается и машет мне рукой. Оттуда я бежал к матери, а когда подрос — в школу; сидишь у окна и ждешь огненной вспышки выпущенной плавки, и все мысли там, среди жара и блеска расплавленного металла. Со звонком первый выскакиваю за дверь, мчусь домой обедать — и опять на гору. Там лежу на спине до темноты, дожидаясь отца, прислушиваюсь к ударам молотов в кузнице Гарндируса, слежу за стремительным полетом пестрых зимородков.

Когда опускаются сумерки, горы уже не зеленые. Ветер пахнет серой, небо от Нантигло до Риски полыхает заревом печей, а когда заступает ночная смена, все вокруг занимается пожаром. Из долины доносятся пение ирландцев и вопли малышей, которых там видимо-невидимо. Загораются огни трактира «Гарндирус», рабочие валят туда толпой выпить пива, а часом позже начинаются скандалы и драки. Но отец туда не заходит, даром что крепче головы в наших горах не сыщешь. Он идет прямо домой: ему больше по душе поужинать по-человечески и послушать, как мать честит миссис Пантридж — бесстыдница, нагуляла ребенка без мужа, — или ворчит, что никаких денег не хватит при таких ценах в заводской лавке, или говорит, что если уж по ком веревка плачет, так это по Йоло Милку, — как пить дать он отец и ребенка Гвенни Льюис, и того, что ждет миссис Пантридж.

— Тише, Элианор, — останавливает ее отец, — не надо при детях. Хватит с них того, что они слышат в поселке.

Сидишь, положив локти на стол, жуешь и слушаешь разговоры взрослых. Все это ужасно интересно, когда тебе семь лет. Смотришь, как Морфид улыбается загадочной, ленивой улыбкой, как хмурится отец, как маленькие красные руки матери режут хлеб или снимают с огня большой закопченный чайник. Слышишь журчание кипятка, предсмертный вздох обвариваемого чая. Мать сжимает губы в маленькую красную пуговку.

— Надо смотреть правде в глаза, Хайвел, — с достоинством говорит она. — От Йоло Милка хорошего не жди, и пока у меня в доме дочери-невесты, он не переступит нашего порога. Он сегодня три раза заглядывал в окно и один раз постучал в дверь.

— Нахал, — бурчит отец. — Чего ему нужно в порядочном доме?

А Морфид сидит себе, как невинная овечка, только в глазах у нее так и прыгают бесенята, и она исподтишка подмигивает мне, наклонившись над чашкой.

Вот бесстыдница!

— Поговори с ним, Хайвел, — шепчет мать. — Надо что-то сделать, а то в воскресенье я не смогу смотреть в глаза проповеднику.

— Ладно, — вздыхает отец. — А где Эдвина?

— Пошла в лавку, сейчас придет.

— Вот с кого надо брать пример, — говорит отец, искоса поглядывая на Морфид. — Набожная девушка, родители могут быть спокойны — за ней-то мужчины не гоняются, как жеребцы. Послушай-ка, что я скажу, Морфид: Йоло Милку нечего слоняться под нашими окнами, а если мою дочь увидят с ним в горах, ей придется покинуть этот дом, а Йоло Милк отправится на тот свет без церковного напутствия. Поняла, дочка?

— Поняла, — отвечает Морфид.

— Так имей это в виду.

Тут она перестает улыбаться, а жаль — Морфид прелесть как хороша, когда улыбается. Но отец — человек твердых правил и очень решительный. Он так и на матери женился: задумал — и сделал. Он увидел ее на конской ярмарке в Кифартфе, где она была с сестрой, поклонился им, а вечером предложил подвезти их домой в своей двуколке. Всю дорогу они молчали, рассказывала мать, а когда остановились у дома их отца-священника, он помог им с сестрой сойти, поклонился и уехал. Она думала, что никогда уже больше его не увидит, ушла к себе в комнату и проплакала всю ночь напролет. Но через неделю его двуколка опять остановилась перед их воротами. Он сразу вошел в дом и спросил ее отца. А через десять месяцев мать уже родила Морфид в нашем теперешнем доме.

— Боже милосердный! — восклицает мать. — Опять Йоло Милк заявился. Поговори с ним, Хайвел.

— Ладно, — отвечает отец.

— Только, пожалуйста, без драки.

— Поговорим как мужчина с мужчиной. Не беспокойся, детка.

Ну и щеголь же Йоло: напомадил черные кудри, надел новые куртку и штаны, а в петлицу сунул красную гвоздику — берегитесь, девушки! Тук-тук в дверь. Вот он, головой чуть ли не под косяк, шапка в руках, белые зубы сверкают в улыбке.

— Добрый вечер, мистер Мортимер, — говорит Йоло.

— Добрый вечер, Йоло, — отвечает отец. — Ишь, какой ты франт в новом костюме! А ну-ка, грудь вперед, чтобы он лучше сидел, а живот убери. — Он похлопал Йоло по животу. — Да, парень хоть куда. Погулять собрался?

— Только без драки, слышишь? — шепчет мать.

— Ну что ты! — отвечает отец. — Ты, значит, за Морфид пришел, Йоло?

— С Божьего соизволения, — бормочет Йоло, — и, конечно, если вы разрешите.

— В горы, значит, прогуляться собрался?

— Только прогуляемся — и все, мистер Мортимер. Что здесь плохого? Ведь ваша Морфид — порядочная девушка, не то что некоторые.

— Вернетесь-то небось засветло, а, Йоло?

— Само собой, чем светлее, тем лучше, когда дело идет о честной девушке. Хоть через полчаса, мистер Мортимер, если вам так угодно.

— Нет, не угодно, — говорит отец. — Ну-ка, будь добр, поверни немного голову, а то я всю неделю стоял у печи и плохо вижу при этом свете. И наклонись чуток — ты здорово подрос с тех пор, как я тебя в последний раз видел. Да улыбнись же — что ты такой невеселый!

Йоло как дурак выставил вперед подбородок и ухмыльнулся во весь рот.

Бац! И он лежит навзничь на земле, сложив руки на груди, что твой покойник.

Ух ты!

— И это в доме дьякона, — перебивая визг женщин, говорит отец. — Этот дом открыт для христиан, ходят ли они в церковь или в методистскую молельню, но для безбожников и прелюбодеев здесь дверь заперта.

Хорошо спать рядом с сестрой, упираясь пятками ей в колени! С матерью мы прощались на кухне, а отец приходил с лампой поцеловать нас на ночь уже в постели. Как сейчас слышу усталый вздох Морфид — повози-ка вагонетки четырнадцать часов подряд! — вижу, как она привстает, подставляя лоб наклонившемуся отцу. После его ухода мы устраиваемся в постели поудобнее. Когда дом затихает, она шепчет:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.