Тоска по родине

Немцова Божена

Жанр: Классическая проза  Проза    1954 год   Автор: Немцова Божена 
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Божена Немцова

ТОСКА ПО РОДИНЕ

Сидим мы однажды с Анечкой вдвоем и мирно беседуем. Я рассказываю о своей прекрасной родине, вспоминаю случаи из своей жизни, своих родителей, которые теперь тоскуют на чужбине.

— Охотно верю,— говорит Анечка. — Я хорошо знаю, что такое тоска по родине.

— А разве тебе приходилось когда-нибудь жить на чужбине? — спрашиваю я.

— Да, шесть лет тому назад я больше двух месяцев провела у дядюшки в Вене, который учительствует там уж двадцать восемь лет: он много раз писал, приглашая нас приехать к нему. Мать не могла поехать и поэтому послала меня, радуясь, что я, наконец, научусь какому-нибудь ремеслу, а также овладею немного немецким языком. Но я не могла там выдержать.

— Отчего же? Разве вам там плохо жилось?

— Вспоминая сейчас это время, я ругаю себя, что была так глупа и не осталась там, теперь я могла бы знать немного больше того, чем знаю. Но тогда я чуть не умерла. Как только я очутилась в Вене и увидела громады домов, суетящихся людей, услышала шум и грохот, мною овладела тоска, в ту минуту я бы предпочла вернуться в Домажлицы. Дядю я дома не застала, он был в школе; тетя меня встретила приветливо, подала мне руку, но я не понимала ни слова — она говорила по-немецки. Ошеломленная, я забилась в угол. Возвратясь из школы, дядюшка сердечно меня приветствовал. Хотя он и плохо говорил по-чешски, я не обратила на это внимания, лишь бы только не говорил по-немецки. Он спросил, знаю ли я немецкий. Я ответила, что нет.

— Ну, милая племянница, надо выучиться, иначе тебе плохо придется. С этого дня я буду говорить с тобой только на немецком языке, и ты незаметно научишься: тебя заставит необходимость, а она лучший учитель.

И вот наступили для меня печальные дни. Почти целый день я проводила у одной дамы, которая учила меня шить. Там были только немки, мы не понимали друг друга, и я сидела как без языка. И дома было то же! Трудно мне приходилось, и так продолжалось до тех пор, пока я не выучила самые простые разговорные слова. А сколько слез я пролила — известно лишь одному богу. Куда только дядя меня не водил: и к Шперлу в трактир, и в прекрасные сады, и в театр, но меня ничто не радовало; милее всего мне было бы очутиться дома и с подружками отправиться в костел св. Лаврентия или к Петровичам за сливками. Однажды, прогуливаясь в саду, я услышала чешские слова: «Пойдемте, друзья». В меня точно выстрелили, я бросила дядю и хотела туда побежать, но он сердито закричал по-немецки: «Глупая девочка, это неприлично!» Мне пришлось остановиться, но я долго еще смотрела вслед землякам, которые так утешили меня своими словами.

Я чувствовала себя такой одинокой, как будто была одна на всем свете; возненавидев все развлечения, я больше всего полюбила оставаться дома одна. Тогда я открывала окно, выходившее во двор, и, стоя около него, разговаривала сама с собой или пела.

Знаю, что это было глупо. Представив себя своей матушкой, я спрашивала: «Анечка, как ты живешь?» — и сама же отвечала: «Плохо, ох как плохо, матушка! Я тут не выдержу, и если вы не возьмете меня домой, то здесь я умру, и тогда никто мне в день поминовения усопших не поставит на могилу свечу, и ни одна подружка не украсит ее цветами». Так я развлекалась разговором сама с собой, радуясь хотя бы тому, что слышу родные звуки. Наговорившись и наплакавшись вволю, я начинала петь; самыми любимыми моими песнями были: «Ах, нет, здесь нет», «Ты у меня, Маринка, хорошо себя веди», «Вчера было воскресенье» и многие другие.

Напротив нашего балкона жила одна чиновница, родом из Венеции. Она часто к нам захаживала. Однажды я, как и всегда, пела у открытого окна. У той дамы окно тоже было открыто. Через минуту она прибегает к нам и спрашивает, кто это у нас так поет. Мне и в голову не пришло, что она имеет в виду меня, поэтому я дала ей понять, что у нас дома никого нет, и она ушла. Но как только дядя с тетей вернулись домой, она опять прибежала и попросила дядю узнать у меня, кто пел, сказав, что это трогательное пение напомнило ей родину. Дядя спросил у меня, и, наконец, мы выяснили, что чиновница слышала именно мое пение. Но она не поверила, пока я не спела еще раз.

— Кто ее научил этим песням? — спросила она дядю, который был у нас переводчиком. Я не знала, что ей отвечать, ведь это были звуки, которые я помню с колыбели, они вошли в мою плоть и кровь, и без них я не могла бы жить. Я сказала тогда, что у нас все так поют, на что соседка заметила: «Говорят, в Чехии люди такие грубые, у них нет даже порядочного жилья, они ютятся всей семьей в одной горнице, где вместо пола грязь, пищу они едят немасленую и несоленую и даже о боге забыли».

Услышав это, я готова была пожелать ей всякого зла, а сама захотела поскорее научиться немецкому языку, чтобы дать ей достойный ответ. Но я заговорила по-чешски, сильно топнув ногой: «Что же, эта дама, верно, думает, что в Чехии живут одни медведи? Пусть съездит и поглядит! И хотя у крестьянина в горнице не всегда все убрано и вымыто, как в костеле, все же у него не хлев! Возможно, что у пани в квартире в десять раз грязнее. А о еде! Стоит ли говорить: дома постный обед кажется мне вкуснее здешнего праздничного. Не гневайтесь на меня, дядя, но я не могу слышать это спокойно. Скажите все это той госпоже, чтобы она знала, как у нас живут, и пусть она не чернит людей, которые не понимают, что она говорит». Но дядя нахмурился и ни слова не сказал по поводу моего гнева, считая, что мои упреки относятся и к его жене, которая меня часто называла «чешская бестолочь», что было очень неприятно слышать. С той поры я возненавидела чиновницу.

Незадолго до моего отъезда послала меня тетушка посмотреть за бельем, которое сушилось на улице на лужайке. Иду туда и пересматриваю белье. Вдруг идет старушка, одетая по-деревенски, с двумя мальчиками, садится как раз напротив меня на скамейку. Чисто одетые мальчики стали резвиться на траве.

— Не бегайте, дети, и не валяйтесь в траве,— просила старушка, но дети даже не оглянулись.— Матерь божья, и что мне за крест с ними,— сетовала она, опустив руки на колени, и слезы полились у нее из глаз.

Как только я услышала первое слово из ее уст, сердце у меня так и замерло. Мне казалось, что я услышала ангельское пение. На цыпочках подкралась я к старушке и, потянув ее за рукав, спросила:

— Бабуся, вы чешка?

Старушка вздрогнула, обернулась ко мне и, заикаясь от радости, ответила:

— Я мораванка, а вы, как я вижу, чешка?

— Да, два месяца, как я в Вене, и еще ни разу мне не довелось говорить по-чешски. Вы не поверите, как я рада, что могу сказать несколько слов на родном языке.

— Как я могу не верить, милая, когда я переживаю то же самое. Верно, сам господь бог привел вас сюда, мне на утешение.

В это время дети начали кидаться песком, старушка встала и, подойдя к ним, начала жестами показывать, чтобы они перестали шалить, иначе мать их накажет за это. Дети оставили игру, а она опять села на скамеечку.

— Вот так и мучаюсь,— сказала она,— с удовольствием бы занималась с этими детьми, но я не знаю немецкого языка и не могу говорить с ними, а ведь это мои кровные внучата.

Я стала ее расспрашивать, и она рассказала мне свою историю.

— После смерти мужа осталась я одна с тремя сиротами: двумя девочками и мальчиком. Мальчик был самым старшим, и ему только что исполнилось шесть лет. Очутившись в беде, я не знала, что и делать. На каждом шагу я молила бога, чтобы он не оставил меня. И вот однажды из Вены приехал мой сосед и привез мне письмо от брата. Мне прочитали его. Брат писал, что он кланяется мне тысячу раз, что живет хорошо и, если я в чем-нибудь нуждаюсь, чтобы я ему написала об этом. Кто мог быть счастливее меня! На другой же день, купив на два крейцера бумаги, я отправилась к учителю и попросила написать брату письмо и рассказать в нем о моем несчастье и моей нужде. Господин учитель исполнил мою просьбу, и я с нетерпением стала ждать ответа. Вскоре брат прислал мне денег и письмо, в котором просил отдать ему на воспитание сына. Этим брат меня сильно озадачил. Я охотно отправила бы сына к брату, но еще больше мне хотелось оставить его при себе, потому что слышала, что в больших городах сущий содом. Кто же там будет присматривать за моим дитятей? Соседи же и учитель бранили меня и советовали не становиться сыну на пути к счастью, уверяя, что он когда-нибудь упрекнет меня за это. Ах, и зачем только я их послушалась! Я отправила сына в Вену. Сначала он мне писал, потом перестал и редко подавал о себе весточку. Дядя любил племянника, ничего не жалел для него и отдал учиться. Мальчик учился хорошо, ему повезло: еще при жизни дяди он сделался чиновником и женился на богатой госпоже. А между тем я с дочерьми с трудом перебивалась, но бог дал нам здоровья, дочки были трудолюбивы, и счастье им тоже улыбнулось: вскоре и для них нашлись достойные женихи, и я выдала их замуж.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.