Сельская картинка

Немцова Божена

Жанр: Классическая проза  Проза    1954 год   Автор: Немцова Божена   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Перевод Д.А. Горбова

Из сборника "Дикая Бара"

Государственное издательство художественной литературы

Москва 1954

СЕЛЬСКАЯ КАРТИНКА

Мимо окон шла свадьба. Женщины махали платками над головой и громко пели, так что далеко было слышно.

— На вид получается, словно все веселы и довольны, а кто знает, есть ли тут сердца, которые в самом деле радуются и ни о чем не горюют,— сказала я своей приятельнице.

— Это брак по расчету, а в таких случаях редко бывает взаимная склонность. Но удивительно то, что, хотя настоящий брак по любви встречается не часто, неудачных супружеств в деревнях все же не так много.

— Только чистые, пылкие души способны испытывать истинную любовь, которая делает человека счастливым и возвышает его. Да и тут необходимо, чтобы обе стороны обладали душевным благородством, внутренней утонченностью, твердой волей, не поддающейся посторонним влияниям, чтобы этот божественный огонь не угас. Такая любовь противостоит всяким невзгодам, но она — явление исключительное, одинаково редкое и у богатых и у бедных. У одних сердце испорчено ложной образованностью, а у других оно слишком грубо. Крестьянин прикован телом и душой к тем комьям земли, на которых он в поте лица добывает хлеб свой. Мысль его не поднимается выше. С самой юности он бродит впотьмах, и никто не осветит ему дорогу, никто не снимет пут, давящих его душу! Нрав его чистый, простой, но не облагороженный, ум — здоровый, но невежественный, сердце по существу искреннее и доброе, но недоверчивое, а независимость его давно сломилась под ярмом.

— Да как же возникнуть в их сердцах настоящей, святой любви? Парень любит девушку, любит искренно; но папаша скажет: «Не ходи туда, за ней мало дают, не смей жениться»,— и парень вздохнет, повесит голову, порвет с ней и начнет свататься к другой. Если он хозяйственный, то заглушит мучительные мысли тяжкой, изнурительной работой, оставит все остальное на волю божью и мало-помалу привыкнет к нелюбимой жене. Иным, конечно, дом, где их ничто не радует, опостылеет; они начинают искать развлечений на стороне и находят чаще всего в корчме, где топят в стакане свое горе по потерянному счастью... А все-таки случается, что и у деревенских любовь обнаруживает свою силу, и беда, если они не могут устранить помеху и если у папаши лоб крепкий: тут зачастую оба вовсе погибают от горя... Примеров таких немало: даже на моих глазах было несколько случаев.

— А я думала, что деревенские сердца вовсе неспособны к истинной любви, и была бы рада услышать хоть про один такой случай.

— Познакомилась я в одной деревне с молодой крестьянкой. Видно, прежде очень красивая была. Но когда я ее встретила, она напоминала угасающий факел. В темнокарих глазах не светилось живого огня, губы — бледные, пожелтевшее лицо никогда не вспыхнет румянцем радости, лоб словно повит черной траурной вуалью. У каждого при взгляде на нее сердце наполнялось жалостью. Мы сидели с ней в саду под цветущей яблонью, и она открыла мне причину своей печали.

— Видите вон тот дом, через две усадьбы от нас? — так начала она.— Оттуда был Томеш. Детьми мы с ним ходили друг к другу, а иногда весь день играли вместе в этих садах. Коли у Томеша подавали что вкусное к обеду, он приносил мне кусок, коли у нас — я приносила ему. Случалось, он дразнил меня, мы часто с ним дрались, но тотчас же опять мирились, а никто из мальчишек не смел меня обидеть, боясь получить за это колотушки от Томеша. Когда я подросла, мать запрягла меня в работу, так что мне, кроме как в воскресенье да на посиделках, с Томешем мало говорить приходилось. Когда мне пошел шестнадцатый год, меня отправили к тетке в Германию, и я пробыла там с осени до самого сенокоса. Я так тосковала, что больше просто выдержать там не могла, и отцу пришлось за мной приехать. Вернулась я в субботу вечером домой, а в воскресенье утром пошла к обедне. Перед костелом стоят парни; все со мной за руку здороваются, уверяют, что меня узнать нельзя, так я выросла. Среди них был и Томеш. Прежде мне никогда в голову не приходило, красив он или нет, а тут я сразу поняла, что он красивей всех парней. Когда он мне пожал руку и ласково поглядел на меня, я покраснела до ушей. В костеле я даже молиться не могла: передо мной все время стояли его синие глаза и звучал его голос: «Здравствуй, милая Гана!» Из костела мы пошли домой вместе с ним.

Вечером в корчме была музыка, и девчата зашли за мной... Тут мне опять показалось, что Томеш танцует лучше всех,— поэтому я охотней всего танцевала с ним. После третьего танца я должна была идти домой, и Томеш пошел меня провожать.

— Пойдем в сад,— сказал он, и мы пошли.

— Гана,— начал он, идя рядом со мной,— я по тебе больно соскучился.

— Тебе-то чего скучать? Ты ведь дома был; вот меня на чужбине, среди людей, которых я не понимала, действительно взяла такая тоска, что я чуть не заболела. У тебя здесь были радости, а у меня не было никаких.

— Да, ежели бы ты дома была, тогда у меня были бы радости, а без тебя ни на посиделках, ни на музыке, ни на работе меня ничто не радовало. В поле, в саду, на базаре — всюду только и ждал, не выйдешь ли ты откуда, и чуть не плакал от тоски, не видя тебя. Я так люблю тебя, Гана!

— И я тоже тебя люблю.

— Но не так, как я тебя.

— А как ты меня любишь?

— Ах, я люблю тебя больше родных, больше всего на свете, больше самого себя, видит бог!

— Ну, ты так часто божишься (в некоторых районах среди молодежи существует обычай брать бога в свидетели, чтобы кого-нибудь в чем-либо уверить), и это потом оказывается неправдой... Видно, и меня ты хочешь обмануть.

— Помнишь, учитель в школе говорил нам, что когда мы лжем, это видно по глазам. Вот посмотри мне в глаза — лгу я или нет?

Сказав это, он поднял мою голову так, чтобы я поглядела ему в глаза. Луна ярко светила, и синие глаза его мерцали, как две прекрасные звезды. Заглянула я в них и, когда Томеш обнял меня и попросил его поцеловать, поцеловала от всего сердца, хотя, конечно, знала, что этого делать нельзя. С этого мгновения мы оба готовы были отдать жизнь свою друг за друга. До самых посиделок о любви нашей никто не знал, но, когда Томеш в первый раз принес прялку и я ее взяла, все узнали, что мы хотим пожениться. Родные согласились, так что мы были совершенно спокойны и счастливы. За мной и за сестрой давали за каждой по полдвора. Томеш получил порядочно денег и должен был перебраться к нам; и когда отец передал бы ему хозяйство, а сестра вышла бы замуж, мы должны были бы выплатить ей ее долю. На том порешили и уже назначили день помолвки. Но, видно, не суждено было сбыться нашему счастью! За несколько дней до помолвки отец Томеша встретил в городе на базаре одного богатого крестьянина вон из той деревни возле леса. Совершили они какую-то куплю-продажу, пошли в трактир спрыснуть и крепко выпили. Только у крестьянина в голове не так шумело, как у отца Томеша, который вовсе потерял разум. Была у того крестьянина единственная дочь, да шла о ней плохая молва, и никто из парней побогаче не хотел брать ее замуж,— ну, а со­всем за бедного, коли тот даже и захотел бы жениться, отец ее не выдал бы. Он все высматривал женихов по другим деревням и заприметил Томеша; к тому же он против моего отца имел давнюю злобу и решил теперь ее на нас выместить. Вот и начал он к отцу Томеша подольщаться, говоря:

— Знаешь, Матей, я бы на твоем месте из той семьи никогда жены для сына не взял: сам-то хитрый, злой, упрямый, а мать еще сегодня говорила, что ежели бы не Гана, которая твоего парня больно любит, они бы побогаче ей жениха нашли. Так что ты и не думай, что они Томеша сразу в дом введут: придется ему несколько лет побатрачить.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.