Высшая мера

Никулин Лев Вениаминович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Высшая мера (Никулин Лев)

Л. НИКУЛИН

ВЫСШАЯ МЕРА

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

И З Д А Т Е Л Ь С Т В О

“ Ф Е Д Е Р А Ц И Я ”

М О С К В А

О Т П Е Ч А Т А Н О

в 14-й типогр. “Мосполиграф”

Москва, Варгунихина гора, 8.

Главлит № А25019. Зак. № 2051.

Тираж 5.000 экз. Фосп. № 155.

1 9 2 9

В Ы С Ш А Я М Е РА

(ПОВЕСТЬ)

I

Эта странная история началась на бульваре Распай, в одну февральскую ночь, в Париже.

В два часа ночи между городом и черными облаками повисла неподвижная, мельчайшая дождевая пыль.

Она отполировала до зеркального сияния асфальт, она покрыла влажным блеском высокие кровли домов и

голые сучья платанов на бульваре. Зеленые, светящиеся капельки газовых фонарей отражались в мокром

асфальте коротенькими жирными золотыми змейками. Афиши пузырились и морщились на железной стенке

писуара. Знакомый каждому “Черный лев” — лучший крем для чистки обуви, съежился, оттекал и походил на

тощую мокрую болонку. Красный чорт сыскного бюро Аргус — плакал, истекая розовыми слезами и грустно

гримасничали рожи клоунов Джима и Алекса из цирка Медрано. В девять часов вечера сердитые консьержи

заперли двери подъездов и, не торопясь, открывали их запоздалым жильцам. В два часа ночи бульвар был

совершенно пуст. Сумасшедший такси несся по бульвару в направлении Монпарнаса к веселому перекрестку,

где мигают друг другу огни “Ротонды”, “Дома” и бара “Сигонь”. Фонари такси, два золотых ромбика,

пропадали на закруглении и опять бульвар походил на забытую декорацию через час после спектакля. Почти

рядом с железным писуаром стоял такси 1735-X-19. Обхватив руками колени, спрятав нос в поставленный

стоймя воротник, сидел шофер и рассеянно смотрел на электрические розовые огни станции метрополитэна.

Каждые десять минут шофер слышал жужжащий, сквозной гул пробегающего под землей поезда, но ни один

человек не поднимался на поверхность земли. Наконец, в промежутке между двумя поездами, из зева

метрополитэна появилась маленькая фигурка под зонтиком. Розовые, открытые до колен ножки быстро

пробежали по лужам. Желто-белое короткое пальто стало серым от дождевой пыли и зонтик блестел, как купол

Дома Инвалидов. Когда зонтик отклонился назад, шофер увидел тонкие огненно-алые губы, черные острые

завитки волос, маленький мокрый носик и совершенно круглые голубые глаза.

— Меня зовут Габриэль, — сказала маленькая женщина, — можно мне посидеть у тебя в тележке?

Шофер наклонился, левой рукой открыл дверцу машины и Габриэль и ее зонтик спрятались в коробочке

такси. В эту минуту тяжелым, монументальным шагом проходили двое полицейских в клеенчатых, сверкающих,

как металл, пелеринах. Они остановились и сказали благожелательными, густыми голосами:

— Добрый вечер.

— Мерзкая погода. Не правда ли?

— Да, — ответил шофер, и вынул из кармана пакетик с сигаретами, — не хотите ли, это “голубые”.

— Благодарю, хотя я курю “желтые”, — сказал бригадир и взял.

— Возьмите и вы, мадемуазель. — Тонкая и бледная ручка взяла сигарету и торопливо поискала в

сумочке зажигалку.

— Габриэль? Это Габриэль, — сказал полицейский, и оба приложили руки к кэпи.

— Почему ты здесь?

— Спроси господина префекта, — зажигалка Габриэль щелкнула, как взведенный курок. — Какого чорта

ему нужно? Сто лет мы ходим по большим бульварам и вдруг — кончено. Нас гонят. Но это же идиот… На

бульварах всегда можно найти янки или японца. У каждого в кармане твои двадцать франков. И вдруг тебя

гонят.

Полицейские стояли перед открытой дверцей такси. От золотого галуна кэпи, до ботинок с тупыми

носами они неподвижно отражались в зеркальном асфальте. Восковые статуи в музее Гревен более походили на

живых людей, чем они.

— Курочка моя, — сказал бригадир, — мне тебя жаль, моя курочка. А эти облавы? Ты понимаешь, какая

это глупость. Скажи пожалуйста, разве я не знаю всех в моем квартале. В доме четыре живет взломщик сейфов.

Очень приличный господин. У него большая семья, его сын учится в лицее. В доме шесть живут сутенеры и

один русский. Он скупает краденые меха. Еще дальше — сводник румын. Дальше муж и жена — португальцы-

анархисты. В моем квартале я знаю каждую собаку. К чему эти облавы?

— Мы не умеем ценить людей, — меланхолически сказал другой. — Ты помнишь прежнего старичка? Он

не терпел суеты.

— Я прямо скажу, такого префекта надо убрать. И его уберут. Хотя при таком правительстве…

Шофер зашевелился и показал нос из воротника:

— Ты против правительства?

Бригадир погасил сигарету мокрыми пальцами и щелчком подбросил ее вверх.

— Конечно. Как избиратель я голосую против. Однако, надо уважать законы.

— Поговорим о законах, — звонко закричала Габриэль. — Закон! Скажи мне лучше, кто я?

— Кто ты?

Бригадир повернулся на каблуках и посмотрел на шофера.

— Кто она?

— Да, кто я?

— Ты сама знаешь, кто ты, — сказал шофер и попробовал засмеяться.

— Хорошо. Я — это я. Я “делаю улицу”. Но для законов я — мадемуазель Габриэль Марди из города

Ренн.

— Верно, — обдумав подтвердил бригадир.

— Слушай, — почти вдохновенно сказала Габриэль. — В сентябре, в одно из воскресений, я пришла к

Дюпону на плас де Терн. Должна вам сказать, что я была в “форме”. В августе Париж был набит американскими

легионерами и долларами. Я купила себе новую шляпу и пальто в галери Лафайет. Когда я вошла в кафэ — все

Дюпоновские курочки смотрели на меня такими глазами. Назло им я открыла сумочку и показала два билета по

сто франков. Все прекрасно. Как хороша жизнь! Через двадцать минут мне делает глаз немец в зеленой шляпе.

Мы вышли и, знаете куда он меня повез? В “Перокэ”.

— Ого, — хором сказали все трое.

— Именно в “Перокэ”. За две бутылки Айдсик он заплатил пятьсот, не моргнув глазом. Из “Перокэ” мы

едем на Монпарнас в “Жокей”. Из “Жокея” в “Сигонь” и “Викинг”. Немец платит, как Лионский кредит. Одним

словом к утру мы были в отеле “Шик” на Пигале. “Крошка, — говорит он, — у меня нет больше франков”.

Роется в бумажнике и вытаскивает пачку немецких марок. Ты понимаешь, — мне все равно. Мне наплевать

франк или марка. Я хорошо знаю, что марка — это шесть франков. И он мне дает пятьсот марок. Клянусь

святой Катериной!

— О-ля-ля, — опять перебили трое.

Она выскочила из такси и кричала, размахивая зонтиком:

— Ты понимаешь, что я была с ним, как с первым. Три тысячи франков! Две тысячи я положу в банк,

тысячу — на всякие мелочи. Я не сплю ни минуты. Утром я бегу в банк и кладу перед менялой мои пятьсот

марок. Он даже не взглянул в мою сторону. — Мсье, говорю я — как видите — вы мне нужны… Одну минуту,

мсье. — И держу у него прямо перед носом билет. “На какой предмет?” — спрашивает он меня. Ну это меня

взбесило: “Не для того, конечно, чтобы даром спать с вами. Обменяйте мне это на франки”. Он берет билет

двумя пальцами, бросает его мне и говорит: “Мадемуазель, это не стоит ни сантима. Это марки инфляционного

времени. Они ануллированы три года назад”…

Так продолжался этот разговор и продолжался бы еще долго, если бы два человека не вышли из круглого

железного писуара и один не сказал другому по-русски мягким рокочущим басом:

— А все от того, Павел Иванович, что вы не верите в бога.

Полицейские посмотрели на двух русских и пошли по бульвару тяжелыми, медленными шагами.

Габриэль открыла зонтик и, метнувшись к русским, повисла на руке человека в котелке. “Не беспокойтесь”, — с

достоинством сказал он и твердо убрал руку.

Габриэль показала ему язык и побежала сушиться в теплый и душный туннель метрополитэна. И тогда

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.