Глухая рамень

Патреев Александр Иванович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Глухая рамень (Патреев Александр)

От автора

Дорогой читатель…

После двадцати лет, на протяжении которых отгремели поистине великие события, оставившие в мире, в жизни людей всех возрастов и поколений неизгладимые следы, — я отваживаюсь предложить твоему благосклонному вниманию «Глухую рамень», в пятом ее издании.

Мысленно оглядываясь на прошлое, ушедшее вовсе не бесследно, и раздумывая над этой книгой, повествующей о дремучих, кондовых лесах Заволжья и Омутной, о людях — моих сверстниках эпохи первой пятилетки, — я чувствую себя не вправе менять в ней многое: не потому, что в ней заключен восьмилетний труд писателя, шедшего по свежим, горячим следам жизни, а потому, что события, характеры и нравы, общественные условия и быт, социальные отношения людей тех лет стали уже историей…

Бурная, почти вулканическая была эпоха. Громадным плодоносным пластом переворачивался целый мир. Масштабы новых, невиданных свершений не укладывались в привычные нормы и представления. Историческая емкость событий требовала от человека неимоверного напряжения умственных усилий, чтобы определить границы возможного и невозможного в первом социалистическом веке.

Именно с того срока начался стремительный поход Советской страны. В нем шли десятки миллионов людей — активных, сметливых и дружных, одаренных талантом и силой, дерзновенно смелых, с горячей верой в будущее, одетых в шапки солдатского образца, подчас в отцовских обносках, в бушлатах и телогрейках, распахнутых на ветру и на морозе, с топорами, лопатами и пилами в руках. Они шли по зову партии и собственного чувства. Идеи В. И. Ленина вели, окрыляли моих сверстников, как боевое знамя, ибо они были для нас священны, неоспоримы.

Мне выпало на долю счастье не только быть свидетелем той жизни, но и посильным участником ее, видеть каждодневно своеобразные, неповторимые черты эпохи, видеть радости и горе, орлиный взлет, распахнутое в дружбе русское сердце, первое становление новой семьи, способность на постоянный подвиг — бескорыстный и беззаветный — во имя родины и долга.

Одновременно с этим приходилось нередко наблюдать глубокие ошибки и падения, назревшую или уже совершившуюся драму в семье, ее распад, усугубленный условиями классовой борьбы, которая в то время полыхала.

В глухих таежных дебрях Заволжья, Омутной доводилось встречать лесоводов, инженеров, склонных к постоянному анализу событий, с философским складом ума. Иные из них, к несчастью своему и к общему ущербу для дела, не сумев разглядеть главной дороги в будущее, изобретали свои, особые гипотезы, теории эволюционного устроения мира, считая это своим открытием. (И случалось так, что слабый, отраженный свет открытой небольшой планетки заслонял им солнце и всю существующую издревле Галактику.) Творческие силы, свой недюжинный талант они исчерпали в идейных скитаниях, в напрасных поисках своей особой «истины», своей «объективной правды», не сумели разобраться в проблемах свободы личности, свободы творчества и, оказавшись в идейном тупике, кончали катастрофой.

Ложная вера в свою правоту: «постигли мир от корня до вершины» — постепенно делала их отщепенцами, а жизнь необоримо и властно, иногда помимо их воли и желания, вовлекала в свою орбиту. Потом, в ходе событий, так или иначе побеждала их.

Теперь, когда скорый поезд времени ушел от того рубежа вперед почти на целых тридцать годовых перегонов, когда выросли новые поколения людей, — легко судить о людях и событиях того исторического отрезка, отыскивать «родимые пятна», доставшиеся людям от старой, буржуазной идеологии, и дивиться тому, как причудливо, неправдоподобно переплетались в них черты новизны в идеях, в чувствах с пережитками капитализма в сознании.

Уже никого совсем не волнуют теперь, к примеру, вопросы коллективизации, формы ее осуществления, — даже школьники легко понимают характер обобществленного, механизированного хозяйства и явные его преимущества. А в то время коллективизация — в соединении с новым курсом на ускоренную индустриализацию страны — была острейшим, отнюдь не легким для осознания вопросом современности. Прибавим к тому же напряженность международной обстановки, ожидание вооруженного нападения капитализма, который, подобно океану, окружал одинокий в мире советский остров; нехватка хлеба, одежды, отчаянное сопротивление остатков враждебных классов. В лесных, далеких захолустьях, где на каждом шагу встречались религиозные предрассудки, — классовая борьба проходила в особенно тяжелых формах…

Жестокая война в идеологии продолжается и в наши дни: капиталистический лагерь ведет непрерывные атаки на твердыни социализма, но прежняя борьба приняла, однако, иные формы. И потому отнюдь не бесполезно оглянуться назад, на прошлое, где молодость Советской страны совпала с молодостью моего поколения… Нас озаряло тогда весеннее утро, юность родины, ощущение богатырской ее силищи. И это чувство накладывало особый, незабываемый, неповторимый отпечаток на раздумья и мечты моих ровесников, на их надежды и удачи, искания и ошибки, на их семью, любовь. Благородные дела и подвиги людей — во имя мира и свободы родины — тускнеть не могут, хотя длиннее с каждым годом становится пройденный путь. То поколение неплохо поработало в свои сроки, и, отдаляясь от нас во времени, оно не становится ни меньше, ни мельче, не теряет ничего из завоеванного в те годы.

Все это — и люди, и быт, весь уклад жизни и те отшумевшие события — стало уже историей. Она требует к себе от молодых поколений, пришедших в мир гораздо позднее нас, сугубого внимания, бережности и объективной оценки. И пусть ни одна подробность, ни одна крупица в событиях, в характерах и нравах, в быту и в языке народном не будут позабыты.

Март 1958 г.

Часть первая

Глава I

«Огни заката»

«„Я вчера замечталась, и ночью, как наяву, гуляла с тобой там, где шумели сосны и по-летнему пахло пьяной смолой“, — так начала ты письмо.

Родная, я очень стар. За прожитые мною годы, наверно, обмелело Каспийское море; речка Майдан, где желтой кувшинкой цвело мое детство, перестала быть плотогонной, а я… перестал чувствовать красоту, „стал рыбой“, как в шутку ты называла меня, когда гостила здесь летом. Во мне угасло эстетическое любование лесом, — потому твое полное лирики послание я читал с улыбкой. Ведь я — не мечтатель, не романтик, парить на крыльях чувств и воображения — не мой удел на земле. Я — инженер, лесовод, я произвожу товар, нужный стране, — чем больше его, тем быстрее идет строительство заводов и новых городов.

Зрелые сосны, цвета свежего ореха — как говорила ты — приводили тебя в умиление и восторг, — помнишь, в сто первой делянке?.. Мы срезали их. Позавчера объехал Ольховскую дачу — много зрелых, товарных сосен. Глядел на них… и высчитывал, что выйдет из них и сколько. Нам требуются: французский столб, английская шпала, египетская балка, авиапонтон, рудничная стойка для Донбасса, баланс для бумажных фабрик, бревно, тес и т. д., и т. д.

Все это вырабатываем мы в наших зеленых цехах. В твоем представлении лес — лирика. Так вот: из лирики мы делаем шпалу. В этом отношении здесь простор, работать можно, а это для меня самое главное: ведь я — производственник, а не лингвист и не служитель искусства. Сняв с земли кудрявую шевелюру лесов, не жалею, не плачу, но и не радуюсь.

Юлька, смотри не вздумай рассердиться на меня за иронический тон письма, ведь я хочу лишь одного, чтобы в сердце твоем росло здоровое чувство к природе и людям.

К нам, между прочим, пожаловал новый директор Авдей Степанович Бережнов — когда-то был пастухом в соседней деревне Варихе. Недавно окончил курсы красных директоров в Москве. Первое впечатление о нем: энергичный, к делу и людям подходит смело, решительно. Уже принят курс — быстро вытянуть леспромхоз из прорыва. А леспромхоз наш стал после укрупнения втрое больше, неповоротливее. Трудностей будет немало.

Нахожу, однако, время для научной работы, сейчас пишу книгу „Лес, как сообщество“. Живу степенно в этой тихой глухой рамени, кроме работы ничем не увлекаюсь — видно, отшумела моя весна и впереди видны огни заката. А у тебя еще только утро, потому и хочу повторить тебе несколько советов: судя по твоему письму, ты забыла их, моя дорогая Юлька…

Человеку в жизни нужно место под солнцем. Его никто не даст, его приходится отвоевывать. Например, тем, что я вырос, окреп, я обязан только себе и никому другому.

У кого крепки руки и ноги, тот сквозь лесную чащу людей продерется к своему стулу. Острые зубы найдут пищу, хорошая голова заставит руки работать разумно, работать честно, — в этом общественный долг. Ты понимаешь иначе, живешь чувством, а надо быть трезвым, рассудительным, с жизнью нельзя наивничать, — она отплатит за это.

Вот тебе одно место из моей рукописи — не плохое место, в твоем духе: „Сосна воевала с сосной, ель нападала на березы и сосны, — так в общей ожесточенной драке растет, умирает и снова поднимается лес, густой и плотный“.

Или еще: „На сосны наседала с севера ель“.

Если уйти от метафор (кажется, так называется у вас — лингвистов — подобный ассортимент фраз), если отбросить лирику, — то это и будет общественная жизнь и борьба в ее настоящем, неприкрашенном виде.

Участвуй в ней и не забывай совета: целься дальше. Помни, что недаром на египетских саркофагах высечено: „Жизнь — война. В этом — наука для всех“.

Все еще пребываю в холостяках. Вчера мне исполнилось тридцать два года. Начинает надоедать. Если будет и дальше такое же душевное безветрие — через полгода-год женюсь и, отдавшись в ласковые руки женского правосудия, начну… пить.

По временам вспоминаю Сузанну — на редкость милая, славная женщина. И какая нелепая смерть — утонуть в море! Ты продолжала дружить с ней до самых последних дней, и мне иногда казалось: от меня кое-что утаивают. Теперь это стало прошлым, но, если что-нибудь было еще, кроме того, что я знаю, — то скажи.

Твое подозрение наивно до крайности и обидно. Скажу больше: оно чудовищно! Среди умных женщин нет и не может быть таких, а Сузанна была умом богата. Ее глубочайшее бескорыстие и вера в людей меня волнуют по сие время.

Вспоминая Крым — этот блаженный уголок планеты, — я представляю ее, Сузанну, ощутительно ясно. Мне очень жаль ее: ведь она — самое лучшее, что было в моей жизни.

В шутку скажу: я одинок, как часовня в поле, но унынию не предаюсь, между делом продолжаю стукать зайчишек, учу Алексея Горбатова гонять и тропить русаков. Буран жив, сейчас лежит под столом у моих ног, отчего-то скулит, нервничает…

(— Буран, молчать!..)

Нынче у меня выходной, думаю сходить в лес поразмяться, в лесу так хорошо в начале зимы!..

Тебе — начинающему литератору — дарю фразу;

„В ноябре у реки белы берега, но черна бегущая суводь“. Это не просто деталь пейзажа, а одно из глубоких противоречий, какими богата природа и вся жизнь, если к ним приглядеться внимательно. Продумай и используй.

На каникулы приезжай. Буду очень рад. Ведь у нас, дорогая сестренка, больше нет родных. Крепко тебя целую.

Твой брат Вершинин Петр».

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.