Лидия

Воронков Василий Владимирович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Лидия (Воронков Василий)

100

У меня всегда была плохая память на лица.

Иногда я не узнавал людей, которых видел уже множество раз, как будто их лица — все эти особенные приметы, необычная посадка глаз, очертания губ, раскрашенные по последней моде волосы, родинки, подростковые прыщи — мгновенно выцветали в моей памяти, стоило мне лишь отвернуться.

Я едва успел отпраздновать своё десятилетие, когда мать решила отвести меня к врачу, решив, что моя странноватая забывчивость требует медицинского вмешательства. Я и правда частенько путал её вечно одинаковых, вечно небритых ухажёров и даже случайно назвал последнего чужим именем. После смерти отца приступы её ипохондрии могли сравниться лишь с тоской по мужскому плечу, однако потенциальные кандидаты в мои будущие отцы долго не задерживались и исчезали из нашей жизни почти так же быстро, как и из моей памяти. Но "полное обследование", "поликлиника" и "медицинская страховка" оставались с нами неизменно.

Я уже и не помню, к какому специалисту она меня определила.

Он был высокий и говорил так быстро, что у меня разболелась голова уже после нескольких минут пристрастного медицинского допроса. Врач дал мне пару тестов, показал сумбурные картинки, даже заставил пройти небольшой экзамен на умственное развитие, в котором я умудрился показать унизительный средний результат, и поставил диагноз, не слишком удовлетворивший мою мнительную мать:

"Всё в порядке".

Я и сам немного расстроился — быть "странным" представлялось мне тогда чем-то очень привлекательным, так как могло бы уместно подчеркнуть мою незаметную другим уникальность. Звали этого врача Алексей Соколовский.

Имена я запоминал всегда хорошо.

Впрочем, обнадеживающий диагноз никак не способствовал улучшению моей памяти. Спустя почти семь лет, когда я поступал в институт — а конкурс был такой, что только одному из тысячи удавалось исполнить свою мечту о звёздах, — то сильно переживал, что не узнаю какого-нибудь профессора с подготовительных курсов, не поздороваюсь, не улыбнусь в ответ на привередливый взгляд, и мне потом припомнят эту рассеянную невежливость на экзамене. Не знаю, что больше привлекало меня в технологическом — другие планеты или возможность, наконец, уехать от матери с её вечными болезнями, — но я так переживал из-за своего поступления, что не мог ни есть, ни спать, ни даже думать о чём-то, кроме вступительных экзаменов. Для меня это была возможность начать настоящую взрослую жизнь — управлять кораблями, жить на орбитальных станциях, забыть, наконец, о повторяющихся с монотонной регулярностью "полных обследованиях" и скучных распрях с поликлиникой из-за страховки — жизнь, в которой люди думают не только о том, чем они могут болеть.

Помню, как я стоял в коридоре, ожидая своей очереди, чтобы зарегистрироваться и получить удостоверение абитуриента.

Подготовительные курсы были уже позади, я прошёл тесты на совместимость с нейроинтерфейсом, на которых отсеивалось большинство поступающих, неплохо показал себя на репетиции вступительных экзаменов, набрав девяносто восемь из ста — однако всё это не слишком-то меня обнадёживало, и я боялся даже того, что не смогу по чьей-нибудь безжалостной прихоти зарегистрироваться как абитуриент. "Мест больше нет". "Конкурс и так слишком большой". "Попытайте счастья на следующий год". Целый год! Нет, этого бы я точно не выдержал.

Я стоял и нервно озирался по сторонам.

Голые белые стены напоминали мне о больнице. Весь коридор был заполнен другими выпускниками подготовительной школы, несмотря на то, что я специально пришёл пораньше, чтобы не попасть в нервную давку. Электронные жалюзи на широких окнах, похожих на иллюминаторы в космических кораблях, не работали, и солнце слепило глаза. Я держался чуть поодаль от остальных, хотя кто-то постоянно пытался завязать со мной беседу — видимо, волнение, как дурное вино, способствовало разговорчивости. Из-за надсадного гомона в коридоре я и сам волновался ещё больше. Вокруг меня было множество лиц, но я не мог никого узнать. Я начал вглядываться в эти лица в надежде, что хоть одно из них покажется мне знакомым, и — увидел её.

И в тот самый миг моя плохая память на лица вдруг перестала быть проблемой.

Я понял, что её лицо я не забуду никогда.

99

Меня разбудила тишина.

Я лежал посреди чёрной немой пустоты, похожей на предсмертный сон, из которого нельзя вернуться. Я попробовал пошевелиться, но не смог — я был парализован, раздавлен бессветной пустотой, которая медленно проникала в меня, пронзала меня насквозь, заглушая последние искорки моего сознания. Я не слышал даже собственного дыхания — как в вакууме, где не распространяется звук.

Пугающая мысль мелькнула передо мной — я вспомнил, как описывалось в медицинских пособиях состояние клинической смерти, — и тут же почувствовал нарастающее жжение в груди. Я открыл рот, точно утопающий, которого чудом вынесло на поверхность, и попытался набрать воздуха. Прошло несколько секунд, прежде чем лёгкие мои расширились, и я услышал свой судорожный надрывный хрип.

От обжигающе холодного воздуха закружилась голова.

Я смог пошевелить рукой, даже немного приподнялся, упираясь обо что-то локтём, но меня по-прежнему окружала непроницаемая темнота.

Я лежал на узкой и жёсткой кровати, затянутой плотным целлофаном, как противень для трупов в морге. На мне была одежда — тесная, наглухо застегнутая роба, напоминающая наряд для покойников в крематории. Грубая синтетическая ткань неприятно впивалась в тело, воротник сдавливал горло.

Я умер? Меня нарядили в уродливую безразмерную одежду для мертвецов и заперли в морозильной камере?

Я тут же ощутил резкий холод, разливающийся по жилам, и медленно подступающий к горлу, как приступ предсмертного удушья. Но сердце моё билось, я мог дышать, контроль над собственным телом постепенно возвращался ко мне. Я потянул пальцами тугой воротник, удавкой сжимавший горло. Послышался сухой щелчок, расстегнулась пуговица, и я ещё раз вздохнул — медленно и глубоко, наслаждаясь промёрзлым воздухом с привкусом хлора.

Нет, я не мёртв. На кораблях не бывает моргов. Я думаю, я дышу, и холодный паралич проходит, как при возвращении из комы.

Я несколько раз моргнул глазами.

Чёрный мрак вокруг побледнел и немного рассеялся. Я стал различать тусклые неуверенные очертания — стены, линию потолка, угловатый остов кровати, тихо проступающий в темноте. Я поднял правую руку, поднёс её к лицу и заметил, как мелко трясутся мои пальцы.

Где я?

Я приподнялся на локтях и попробовал осмотреться.

Я был в комнате с высоким потолком и неудобной затянутой целлофаном кроватью. Но я не мог даже определить размеры своей промозглой камеры. На мгновение мне показалось, что окружающие меня стены выкрашены белой краской.

Больница?

Руки мои задрожали от натуги, и я вновь опустился на кровать.

И тут я почувствовал, что в правом кармане брюк что-то лежит — странный предмет с острыми краями, который растянутая синтетическая ткань плотно прижимала к моему бедру. Я запустил руку в карман (ломкая ткань робы неприятно потрескивала) и вытащил шероховатый куб из пластика или карбона — большой, с резкими, заострёнными гранями и почти невесомый.

Несколько минут я осматривал этот куб, вертел его в руках, но так и не смог ничего найти. Не было ни отверстий, ни кнопок — ничего. Просто пластиковая игрушка жёлтого или оранжевого цвета. Хотя даже в этом я не был уверен.

Глаза у меня разболелись, я убрал куб обратно и попытался расслабиться. Эта странная игрушка ничем не могла мне помочь, и я решил изучить её потом, позже. Меня волновало совсем другое…

Где я? Как я оказался здесь?

Я помнил себя на "Ахилле".

Чья-то ошибка, сбой оборудования, или просто то невероятное совпадение случайностей, которое когда-то называли судьбой. Впервые в жизни я видел, как включается на корабле аварийный режим — из стен выстрелили красные люминофоры, длинные светящиеся нити, которые могли гореть, даже если полностью отрубалось электричество, мониторы залила ровная невозмутимая темнота, но уже через секунду повсюду стали вспыхивать огромные кричащие буквы — код аварийного протокола, "внимание", "тревога", "режим". И ни единого звука — полная невозмутимая тишина.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.