Сердитый бригадир

Меттер Израиль Моисеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сердитый бригадир (Меттер Израиль)

Очки

Никогда нельзя было заранее сказать, что именно взбредёт Сёмке в его дурацкую башку. У него был мерзкий характер: он очень любил выпячивать своё «я». Вероятно, он чувствовал свою незаменимость, и от этого в Сёмке развилось такое самомнение, что весь наш коллектив ничего не мог с ним поделать.

Я-то лично всегда говорил, что нужно поменьше вокруг него танцевать, но старший мастер, Павел Герасимович, авторитетно грозился:

— За Сёмку, ребята, вы мне отвечаете головой!

И приводил цифры, во сколько Сёмка обошёлся училищу. Но я его всё равно буквально не переваривал. Особенно после того, как он покалечил Тузика. Если бы меня тогда ребята не удержали, я бы этого Сёмку измолотил. Они меня оттащили на озеро и стали поливать водой; у меня зубы скрипели, говорят, я на психического был похож. Потом мне уж ребята рассказывали, что Павел Герасимович велел за мной следить: он боялся, что я Сёмке в рацион нам чаю толчёного стекла.

Тузика мы выходили, нам девочки помогли из группы овощеводов, но только он до сих пор волочит заднюю правую ногу. И это бы ещё ничего, — бывают и люди инвалиды, — но главное — он стал какой-то пуганый. Раньше у него хвост был бубликом, а сейчас всегда поджатый, и на это больно смотреть. Ходит такой печальный, голову свесит до земли и всё озирается, вздрагивает. Он раньше во сне всегда рычал, потому что щенкам снятся взрослые сны, а пожилым собакам, наоборот, видится детство, поэтому они во сне повизгивают. А теперь у него в голове всё спуталось…

Я не очень-то люблю, когда собака лижет руки хозяина. Мне кажется, что это её немножко унижает. Поскольку собака — друг человека, то друг не может быть рабом. Пёс должен слушаться человека, как старшего товарища. Тузика мы так и воспитывали. Он у нас был добрый, но гордый и обидчивый. А после истории с Сёмкой у Тузика в душе что-то поломалось. Он стал жить так, как будто его окружали враги. И хвост он опускал для того, чтобы показать, что он навсегда сдался.

Некоторые ребята совершенно махнули на него рукой. Володя Сатюков, из группы животноводов, сказал:

— Самое противное — смотреть на чужое унижение.

Он даже предложил продать Тузика в медицинский институт для опытов. Потом, когда нас уже разняли, Володька утёр расквашенную губу и признался:

— Насчёт продажи я, конечно, хватил… А даром его вполне можно отдать.

Он вообще-то парень не злой, Володька, но только ему кажется, что если животное не доится или не даёт шерсти, то его можно пускать на мыло.

Мы с ним сколько раз спорили. Я говорю:

— Как же ты собираешься обращаться с животными, если ты их не любишь?

— Целоваться, во всяком случае, не собираюсь, — говорит Володька. — Моё дело — взять от коровы побольше молока.

— А как она не даст?

— Не даст молока, возьму котлеты, — смеётся Володька.

Он вообще у нас на скотном дворе старается всё делать исключительно по-научному. И ласки принципиально не признаёт.

— Это всё сопли, — говорит Володя Сатюков.

Но он однажды здорово сел в лужу.

От Туфельки Валя Катышева всегда таскала по три ведра в день, а Володька в свою смену стал приносить по полведра, и то не каждый раз.

Павел Герасимович вызвал их двоих, спрашивает:

— В чём дело, Сатюков?

— Моя точка зрения, — отвечает Володя, — что у неё недостаточно массированное вымя.

— А вы как располагаете, Катышева? — спрашивает Павел Герасимович.

Валя Катышева у нас шепелявит. Она поэтому разговаривает осторожно, выбирая такие слова, чтобы там не было буквы «ш». Валя говорит:

— Вот новости! Туфелька давно раздоена.

— В чём же тогда суть? — спрашивает Павел Герасимович. Валя вся покраснела и говорит:

— Без песен она молоко зажимает.

Володька, конечно, разбушевался и даже стал обзывать Валю, но Павел Герасимович остановил его и говорит:

— Между прочим, Сатюков, такие случаи на практике бывают.

Они пошли в коровник, Валя взяла подойник со скамейкой, протягивает Володе.

Он пристроился, набрал в руку вазелина, стал массировать вымя. Корова стоит спокойно, хвостом бьёт мух. У Володьки аж пот выступил на лбу. Начинает доить… Пустой номер. Нету молока. Начисто.

— Картина ясная, — сказал Павел Герасимович. — Теперь вы, Катышева.

Садится Валя на скамейку, чешет корове бок, чтобы она успокоилась, и тихонько затягивает:

Гори, гори, моя звезда! Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда!..

Корова перестала бить мух, повернула голову на голос, слушает. Володька Сатюков крутит носом.

А Валя поёт.

— Почём билеты в оперу? — спрашивает Володька.

Тут она как взялась за вымя, молоко как ударит в подойник — и пошло, и пошло… Павел Герасимович тут же авторитетно сказал:

— Вот, Сатюков, что значит индивидуальный подход к живому организму. Такую же картину мы имеем с Сёмкой. Белов, Константин, попрошу тебя снять очки.

Я снял свои очки, понимая, что мы сейчас пойдём мимо Сёмки. Дело в том, что он ненавидит очки. От них он становится как припадочный. Сёмке три раза в жизни вставляли кольцо в ноздри. И все три раза это делал наш кузнец в очках. С тех пор у Сёмки в голове буквально всё мутилось, когда он видел очки.

Вообще-то у нас в училище из-за него было уже много неприятностей. Но Павел Герасимович очень ценил его за породу. После того как Сёмка поднял на рога очкастого заведующего чайной и закинул его за дрова, стоял вопрос о переводе Сёмки в другой район. Но Павел Герасимович повсюду ездил и доказывал:

— В крайнем случае выгоднее перевести завчайной, чем племенного быка.

В конце концов и сам пострадавший забрал свою жалобу: училище заплатило ему за порванный пиджак, а суда он боялся: были свидетели, что Сёмка поднял его, когда завчайной лежал нетрезвым на территории нашей усадьбы.

Сейчас, когда мы проходили мимо Сёмкиного стойла, он положил свою короткую, грузную морду на перекладину и зло переминался с ноги на ногу. Чёрная шерсть на его гладком каменном туловище лоснилась. Я-то лично не уважаю такую тупую силу, восхищаться тут особенно нечем. Не велика заслуга покалечить нашего доброго Тузика. Сила есть — ума не надо. Но Павел Герасимович, наверное, придерживался другого мнения. Он сказал, проходя мимо Сёмки:

— Красавец!

— Сёмка стрельнул в него маленькими бешеными глазками и промычал: «Поговори, поговори у меня!..»

Мы все с благодарностью посмотрели на толстую цепь, которая, свисая из кольца в бычьем носу, обматывала его переднюю ногу.

Не думал я, что в тот же вечер мне придётся встретиться с Сёмкой на воле.

Пошли мы с Володей Сатюковым накосить клевера для молодняка. Сперва было здорово жарко, а потом солнце стало униматься. В наших северных местах земля остывает быстро, особенно в низинах: туда раньше всего заползает холод и гонит с земли пар, туман. Косили мы и а взгорье, на холме. А холм спускался к маленькому озерку. Берега у него были тряские, топкие: станешь на траву и трясёшься, как на пружинном матраце.

Клеверу на холме было не так чтоб много: только полакомиться телятам. Над ним гудели и ныли пчёлы. Мы лежали на скошенной траве. Рядом на кусте висела густая паутина. Она была выткана в форме правильного многоугольника, словно паук решал трудную геометрическую задачу. Я сказал об этом Володе. Он удивлённо на меня посмотрел:

— Неужели ты можешь думать о такой чепухе?

Володя попал в моё самое больное место: я действительно часто замечал, что думаю о разной ерунде. Мне уже давно хотелось научиться думать на серьёзные темы. И, главное, уметь высказывать свои мысли. На наших комсомольских собраниях это просто была мука: я совершенно не умел выступать. Иногда ещё у меня получалось, когда я разозлюсь, когда с кем-нибудь несогласен. А если человек говорит правильно, то добавить я уже ничего не мог и только жалел, что это не я догадался сказать.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.