Изгой и язык

Смирнов Сергей Борисович

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Смирнов Сергей Борисович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

К утру поднялся ветер. Жгучий и беспощадный, он налетел из черной бездонной степи, и первым делом унес тучи, обнажив небо, такое же черное и бездонное, как степь. В комнату Вити внезапно заглянула одинокая страшная звезда. Её взгляд был недобрым и пронзительным. Звезда, казалось, знала про Витю всё. Она знала даже что-то такое, от чего у Вити мурашки пробежали по коже.

Он поворочался, силясь закутаться поплотнее и снова заснуть. Звезда заглядывала в темную комнату с фиолетовыми стенами, и в комнате становилось еще темнее.

И ветер злился всё сильнее. Ему, ветру, было слишком тесно в этом невесть откуда взявшимся в голой степи городке. Городок был застроен новыми каменными домами, и сначала ветер тужился опрокинуть их, а когда это не получилось, рассвирепел не на шутку: начал с силой громыхать жестью на крышах, биться в окна. Стекла прогибались от бешеного напора, и жалобно дребезжали.

Ветер хотел ворваться в спальню, Витя это уже понял. Он привскочил, в ужасе глядя на окно: вот-вот, еще секунда, — и лопнут стекла, ударят фонтаном, засекут все живое мельчайшими, острыми, как лучи одинокой звезды, брызгами. И тогда ветер подхватит истекающего кровью Витю вместе с одеялом, — одеяло надуется пузырем, как парус, — вытащит в окно и унесет в черную пропасть.

Витя спрятался под одеяло с головой. Он дрожал от холода внутри. У него даже сперло дыхание, словно ветер уже ворвался в него, в самое горло, и теперь не давал дышать.

Витя крепко зажмурился. Прислушался. За стеной похрапывал папа. Вот тяжело заворочалась мама...

От сердца слегка отлегло. Витя снова открыл глаза, и даже осмелился выглянуть из-под одеяла одним глазом.

Ветер гулял по комнате ощутимым сквозняком: он ухитрялся пробиться сквозь невидимые щели в окне.

Но сквозняк — это не страшно. Здесь, в степном краю, часто поднимались злые ветры, и зимой и летом. А весной случались даже ураганы. Однажды был такой ураган, — давно, когда Витя еще не ходил в школу. Он запомнил тогда, как тревожно и глухо кричали громкоговорители на столбах, как люди прятались в домах. Небо почернело, и день превратился в ночь.

А потом громкоговорители замолкли, словно ветер их наконец-то перекричал. Папа прибежал с работы и объяснил, что ураганом повалило несколько столбов, и эти столбы, падая, порвали провода. А мама была дома — её отпустили с работы еще вчера, — и только тихо ойкала, когда за окном особенно сильно взвывало и что-нибудь грохотало. У въезда в город стояли какие-то железные указатели — их согнуло. С крыш домов со свистом слетали громыхающие листы жести, сгибались и катились по дороге. В нескольких домах выдавило стекла, а в одном даже высадило раму: в окно попал отколовшийся кусок шифера. На ближней стройке рухнул кран, опрокинулся строительный вагончик.

Но всё это Вите вспоминалось больше по рассказам взрослых, и почему-то не очень пугало. Больше всего Витю напугало тогда совсем другое. Он глядел во двор, где хозяйничал черный ураган, и вдруг увидел хлопающее и рвущееся вверх постельное бельё на веревке. И вот от этого зрелища у Вити почему-то захватило дух и остановилось сердце. Он замер, глядя, как страшно надуваются — вот-вот лопнут — забытые кем-то, брошенные на произвол судьбы пододеяльники. Он не мог даже закрыть глаза или отвернуться от страха. И лишь когда веревка, наконец, лопнула, и белье, мгновенно взвившись в почерневшее небо, исчезло, — лишь тогда Витя вскрикнул от страха.

* * *

Но сейчас не было урагана. Просто был сильный, злой, холодный ветер, примчавшийся из окаменевшей от мороза степи.

Почти обычный ветер. Почти как тот, который дул тогда, когда всё это и случилось.

* * *

Тогда, несколько дней назад, ветер еще не был таким беспощадным, как сейчас. Но всё-таки был злым, и кусал за пальцы, щеки и нос. Витя бежал из школы домой, мимо мебельного магазина, в котором мама и папа совсем недавно купили два замечательных шкафа — один с огромным зеркалом, а другой для книг — со стеклянными дверцами.

Сияло солнце на ослепительном небе. Сиял снег до рези в глазах. И ветер тоже пытался вышибить из глаз слезы. А слезы тут же замерзали и налипали на ресницах. Витя останавливался, поворачивался к ветру спиной и тер глаза варежкой. Было больно. Больно от колючих слезинок и от колючего блеска вокруг.

Бежать оставалось немного. Только новый кинотеатр отделял теперь Витю от родного двора. Витя забежал за угол огромной серой громады кинотеатра и приостановился по привычке: глянуть на афишу. Была надежда, что из Караганды наконец-то привезут какой-нибудь новый фильм. Но на стене была все та же афиша. 'Кинофильм, — было написано на ней. — Ева хочет спать'. И внизу в скобках 'Польша'. И время сеансов, которых было всего два: один днем и один вечером.

Афише этой было уже недели три. Она порвалась по краям, а какой-то большой мальчишка ловко подправил в слове 'спать' букву 'п' на 'р': название было написано письменными буквами, и хулиган просто продолжил вниз одну палочку. Получилось смешно и маленько стыдно. Витя отвернулся. Этой шутке было почти столько же недель, сколько и афише.

Вот уже виден дом. Витя поскорее забежал за угол, — отдышаться: здесь ветра не было. У первого подъезда стояли несколько мальчишек. Витя их знал только в лицо, — они были из соседнего двора. Из своего было только двое — младшие братья Староверкины. Чуть поодаль, за сугробами, они пытались кататься на одной сломанной лыжине. По очереди. Они были еще маленькими, но такими же упрямыми, как старшие братья. А всего их, Староверкиных, было аж восемь. И все друг на друга похожи — круглоголовые, низенькие, плечистые, почти квадратные. Витя даже их путал часто.

Но Староверкины возились со своей лыжиной далеко, а враги стояли почти рядом. Заметили Витю и будто бы даже обрадовались.

— Здоров, испанец! — сказал краснощекий, в тулупчике парень года на два старше Вити. Он был хулиганом, Витя знал точно, но совершенно не помнил, как его звали.

От 'испанца', однако, у Вити потеплело на душе. Он даже слегка зарделся от удовольствия. 'Испанцем' его прозвали за пилотку-эспаньолку, которую он носил прошлой зимой, когда долго-долго отрастали волосы. Эспаньолка была почти настоящая, и учителя не спрашивали Витю, почему он нарушает школьную форму своей красной, с золотой кисточкой, пилоткой: знали всё от мамы. Жаль вот только, что старшеклассники на переменах то и дело срывали с Вити пилотку и начинали играть ею в футбол, гоняя по длиннющему школьному коридору. Поэтому Витя старался пореже выходить из класса, и уж тем более не попадаться на глаза старшеклассникам. Вот и этот румяный, кажется, тоже однажды сорвал с него пилотку и забросил в пролет лестницы. Витя побежал вниз — искать. Там было темно, стояли какие-то старые парты, мусорные ведра, запыленные рулоны старых школьных стенгазет. Пока нашел пилотку, пока отряхнул, — звонок прозвенел. Пришлось стучаться в дверь, спрашивать у учительницы разрешения сесть. А это было очень трудно. Вите никак не удавалось выговорить всю фразу целиком, и он только замычал:

— М-о-о-ожн-жн... — и покраснел до слез.

Учительница сказала:

— Ну конечно, можно, садись, Витя.

Витя сел. Переживал до конца дня.

Но сегодня румяный вроде бы был настроен добродушно. 'Испанцем' же назвал!

Витя остановился.

— Иди-ка сюда, — велел румяный. Он стоял под козырьком подъезда, привалившись к железной трубе, которая этот козырек поддерживала. Трое других мальчишек держались позади него.

— Ч-ч-че-ег...г...го? — еле выговорил Витя, поправил ранец и затряс руками, — пальцы в варежках совсем онемели от холода.

— Ты, говорят, смелый, — сказал румяный.

Витя удивился, но промолчал. Он не понимал, зачем румяный говорит такое. Конечно, приятно, а вдруг он просто шутит? Витя поглядел на остальных: они глядели на румяного, а на Витю только косились.

Витя махнул рукой и хотел было уже бежать дальше — его подъезд был самым последним, — но кто-то из мальчишек сказал:

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.