Султан и его враги. Том 2

Борн Георг Фюльборн

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Султан и его враги. Том 2 (Борн Георг)

Георг Борн

Султан и его враги

Том 2

Der TЭrkenkaiser und seine Feinde oder Die Geheimnisse des Hofes von Konstantinopel

Часть 3

I. Новые сановники

Большие перемены произошли при турецком дворе за последние месяцы. Но они не могли задержать хода событий. Из-за неимоверных требований и жестокого обращения турецких чиновников состоявшие под владычеством султана христианские княжества восстали. Из всех племен, томившихся под игом турок, боснийцы и болгары первыми взялись за оружие, чтобы стряхнуть ненавистное иго и положить конец неимоверным требованиям и несправедливостям турецких наместников и чиновников. Повсюду стали появляться люди, которые подготавливали восстание и подстрекали недовольных к открытым враждебным действиям. Эти провокаторы Мансура-эфенди и его сообщники делали свое дело так ловко и с таким успехом, что действительно случилось то, чего желали эти ослепленные ревнители магометанства: восстание вспыхнуло и дало туркам повод дать волю своей ненависти к христианам во славу пророка. Идея, которую вынашивали эти ревнители веры, наконец осуществилась. Они хотели восстановить падшее могущество и величие, еще раз заставить засверкать угасающее светило исламизма, придать ему новый блеск и славу; они очень хорошо видели и понимали, как сильно приближался к закату турецкий полумесяц при последних султанах. При жизни султана Абдула-Меджида возлагали большие надежды на Абдула-Азиса. Последние дни жизни Абдула-Меджида были только тенью прежнего султанского величия, так говорится в сочинении "Под полумесяцем" барона Швейгер-Лерхенфельда. Бледный, больной деспот в ужасающих размерах предавался пьянству; в то время как он приказал воздвигнуть мраморный дворец Долма-Бахче, стоивший 80 миллионов франков, служившие в его свите офицеры в рваных мундирах сопровождали его императорское величество, а по молочно-белым, мраморным плитам больших лестниц дворца босиком слонялась нерадивая прислуга. Но вот наступила роковая ночь Рамазана, з которую Абдул-Меджид расстался с жизнью и таинственной кончиной завершил свое жалкое существование. Абдул-Азис в последнее время больше, чем когда-либо, предчувствовал, что он вместе со своей империей приближается к пропасти. Дружба с западными державами казалась ему недостаточно прочной и, чтобы утвердить свое царское достоинство, он вторично обратился к владыкам востока, еще способным верить в его могущество. Со всем почетом встретил он у Золотого Рога посла кашгарского эмира Якуба-бея, осыпал любезностью генералиссимуса афганской армии Магомета-Саддык-хана и даже принял одного подвластного ему шейха Гассира-пашу, как своего гостя в Долма-Бахче. Все эти дружественные отношения, как нам кажется, вытекали из необходимости искать себе поддержку в среде своих соплеменников и единоверцев. Насколько Абдул-Азис действовал с успехом, стараясь воспрепятствовать разрушению калифата, мы увидим впоследствии. В безрадостном уединении проводил султан свои дни: в кругу жен и в своей мечети или наслаждался зрелищем петушиных боев. Среди боевых петухов любимец Абдула-Азиса спесивее всех своих соплеменников носил орден Османие, не оскорбляя людей, владевших этим орденом, между прочим, дипломатов и министров, которые с тем же орденом важно поднимались по большой лестнице, ведущей в аудиенц-зал Долма-Бахче. 21-го числа месяца Джемади-эль-Ауваль{Пятый месяц у магометан.} в Константинополе ежегодно совершалось празднество в честь восшествия на престол султана Абдула-Азиса-хана. Иностранный западный путешественник, посетивший город калифов, чтобы еще раз взглянуть на угасающий блеск бывшей мировой державы, странно чувствует себя среди торжественной вакханалии, по-видимому, предназначенной для того, чтобы заглушить вопли бедствующего народа, -- и задумчивость охватывает его душу. Наступил знойный летний вечер, за которым внезапно следует ночь. Тогда восточный семихолмовый город (как называют Константинополь в противоположность Риму) заливается морем света, волны которого отливают пурпуром. Необозримые потоки пламени бледно-розовыми полосами обрисовывают на темном небесном своде части города, мечети, дворцы, села и даже безмолвные кладбища. Словно огненные волшебные корабли, скользят суда по спокойному морю, похожему на расплавленную бронзу... Вот прекрасный сон, на несколько часов разгоняющий ужасную действительность. Местами расставлены по улицам отряды пехоты и кавалерии, последние, однако, отдыхают от продолжительной праздничной службы, покинув своих роскошных коней, взад и вперед разгуливая по улицам. Отряды эти занимают постоянно только одну сторону улицы, другая же предоставляется публике. И какая пестрая картина представляется здесь взору: никто, будь это даже еврей, или суннит, или измаилит, или месидей{Еврейская секта.} -- никто не захотел бы упустить удобную минуту лицом к лицу увидеть султана, "тень Аллаха" на земле. Большинство европейцев избирают для своих прогулок главную улицу Галаты, большой мост и площадь перед Исла-Джами в Стамбуле. Выше к "Высокой Порте", к стенам сераля, теснятся типичные фигуры магометан, модничают разодетые турки в своих исполинских, закрывающих все лицо головных уборах. У ворот сераля, на насыпях песка и камня развалившихся зданий, сидит толпа мусульманских женщин, с часу на час ожидающих появления "земного светила", -- большеголового турецкого повелителя, лицо которого освещено хотя и усталой, но исполненной сознания собственного достоинства улыбкой. Конечно, его величие лучезарно, но блеск алмазов и других драгоценностей, сияя на обыкновенных смертных, не дает теплоты. Этот праздник султана должен был напоминать жителям турецкой столицы древний блеск и величие престола и в то же время разжигать религиозную вражду к гяурам. Но могущество турецкой империи, перед которым некогда трепетала половина Европы, потеряло свою силу. Двести лет тому назад тогдашний султан объявил войну немецкому императору в следующем послании: "Мы, Волки-ханы, милостью Великого Аллаха на небе, и я, величайший державный властелин, отрада и спасение турок и язычников и губитель христианства..." -- это было вступлением, затем следовало само объявление войны, и в заключение говорилось: "А потому ты должен ожидать, что мы в скором времени осадим и займем своими силами всю Германию, нашу империю, не желая держать у себя тебя и твоего брата Карла". Теперь турецкая империя уже не та. Хотя великий визирь и мог еще использовать тот же язык в своем указе, но ему недоставало силы для того, чтобы тотчас же выполнить его. При дворе за последние месяцы после описанного з прошлой главе падения Шейха-уль-Ислама произошли многочисленные перемены. Мансур-эфенди хотя и пал, но только он сам, а не его идеи! Мансур был свергнут, но дух его еще жил и царствовал. На его место Шейхом-уль-Исламом назначен был Кайрула-эфенди, во всех отношениях следовавший советам Мансура, который умел распространять вокруг себя сияние тайного могущества. Важным шагом в пользу Мансура и тайным торжеством после его падения было назначение Рашида-паши министром. Рашид был слепым орудием Мансура, и назначение его визирем давало низверженному Мансуру в руки новые средства и впредь всюду утверждать свое могущество. Одного визиря он теперь имел вблизи султана и именно такого, который во всем беспрекословно исполнял его волю. Теперь его задачей было приобрести второго. В вечер праздника султана, полгода спустя после своего низвержения, Мансур-эфенди бежал от торжественных огней, заливавших морем света все дома и площади города. Он отправился в развалины Кадри. Здесь все еще была его сфера влияния. Здесь был невидимый трон, с которого направлялись нити могущественнее, чем бразды правления в руках министров. Войдя в галерею башни Мудрецов, Мансур увидел там грека Лаццаро, который, зорко глядя по сторонам, в почтительной позе приближался к нему. Лаццаро, с тех пор как его прогнала принцесса, находился в услужении у Мансура-эфенди. Теперь, по-видимому, он возвращался с важным известием, принесенным по поручению своего господина. Мансур дал ему знак следовать за ним, и оба вошли в залу совета. -- Ну что, был ли ты в конаке Гуссейна-Авни-паши? -- спросил Мансур своего слугу. -- Конак военного министра, могущественного Гуссейна-Авни-паши, занят часовыми и слугами, -- отвечал Лаццаро, -- мне удалось познакомиться с Ибрагимом, верным слугой паши, и я отправился к нему. Произошло нечто очень важное и благоприятное для тебя, мудрый Баба-Мансур, -- продолжал грек, лукаво прищурив глаза, -- нечто такое, что совершенно отдает в твои руки благородного пашу. -- Я поручил тебе узнать, желает ли Гуссейн-Авни-паша иметь свидание со мной. -- И я принес тебе, мудрый Баба-Мансур, ответ, что благородный паша считает за честь сегодня же вечером посетить тебя здесь. Сам Мансур был, по-видимому, поражен таким успехом. -- Как это так случилось? -- спросил он. -- Твой раб Лаццаро донесет тебе сейчас обо всем, мудрый повелитель, и посвятит тебя во все подробности. Гуссейн-Авни-паша, военный министр, теперь твой. Он безусловно примкнет к тебе и вполне подчинится твоим советам, так как ему нанесено оскорбление, он изгнан из внутренних покоев императорского дворца Беглербега. -- Ему нанесено оскорбление? Кем же? -- спросил Мансур-эфенди. -- Тем, кому благородный паша был до сих пор самым ревностным слугой, -- принцем Юссуфом-Изеддином. -- Что ты сказал? Принцем? -- Ты знаешь, повелитель, что у Гуссейна-Авни-паши есть молодая прекрасная дочь, которую зовут Лейла. Благородный паша, желая обеспечить себе благосклонность султана и еще больше расположение принца и приобрести на него влияние, отдал свою дочь Лейлу принцу Юссуфу в жены. Принц, казалось, был тоже влюблен в дочь паши, но это было лишь мимолетное увлечение, сердце принца все еще пылает любовью к пропавшей без вести дочери Альманзора. Довольно того, что Юссуф приказал вчера одному из своих адъютантов отвезти прекрасную Лейлу в конак ее отца. -- Неслыханное оскорбление! -- пробормотал Мансур, и торжествующая улыбка пробежала по его лицу, так должен улыбаться дьявол при виде новой жертвы, запутавшейся в его сетях. -- В гаремнике своего сиятельного отца прекрасная Лейла пала на колени, в отчаянии ломая себе руки, -- продолжал свой доклад Лаццаро, -- и паша едва мог удержать несчастную от самоубийства, она непременно хотела лишить себя жизни, так как любит принца! -- Трагическая судьба, клянусь бородой пророка! -- Когда донесли об этом благородному паше, он поспешил к своей дочери. Постигший ее позор, отчаяние, свидетелем которого был он сам, все собралось одно к одному, чтобы возбудить в могущественном визире страшную злобу. Однако как военный министр, член тайного совета сераля и один из высших сановников, он преодолел свой гнев. Он заперся с дочерью и дал ей клятву мести, это успокоило Лейлу, сегодня ее видели в экипаже на главной улице Перы. -- А паша? В эту минуту в зал совета вошел молодой дервиш и с низким поклоном остановился перед Мансуром. -- Прости мне, мудрый Баба-Мансур, что я должен тебя беспокоить, -- тихо сказал он, -- сейчас прибыл благородный Гуссейн-Авни-паша и спрашивает тебя. -- События опережают мой доклад! -- с поклоном сказал Лаццаро. -- Проводи сюда господина военного министра! -- приказал Мансур молодому дервишу и встал, чтобы принять высокого сановника, появление которого заставило его торжествовать в душе. В его руках были теперь все новые опоры трона, все могущественные визири, кроме Махмуда-паши, великого визиря: Кайрула-эфенди, Рашид-паша, а теперь даже и Гуссейн-Авни-паша, самый влиятельный из всех, так как в его распоряжении было войско, любимцем которого он был. Мансур дал своему верному слуге знак удалиться, а сам пошел навстречу военному министру. Тот только что вошел в галерею башни. Он был в европейском костюме и в красной чалме. Мрачное суровое лицо его выражало сильную волю. Гуссейн-Авни-паша поздоровался с Мансуром-эфенди и быстро вошел с ним в зал совета. -- Приветствую тебя, мой благородный паша, -- сказал Мансур вкрадчивым тоном и с видом преданности, -- я не смел надеяться приветствовать тебя здесь! Тем более благословляю я тот час, который привел тебя сюда! Гуссейн-Авни-паша принял приглашение Мансура и сел рядом с ним. -- Благородный Рашид-паша сообщил мне, что ты приглашаешь меня на свидание! -- отвечал он. -- Теперь настал для меня час последовать твоему приглашению! -- И это случилось в день праздника султана? -- пытливо спросил Мансур-эфенди. -- Объясняй себе это как угодно, Мансур-эфенди! -- В таком случае я объясню это в свою пользу или, лучше сказать, в пользу дела, которому я служу! -- сказал Мансур. -- Ты самый могущественный и усердный поборник желания султана изменить порядок престолонаследия и передать корону принцу Юссуфу. Я желал бы обменяться с тобой взглядами по этому делу, и твое посещение доказывает мне, что ты желаешь удостоить меня этой чести, в то время как султан из окон сераля любуется на ликующую толпу. -- Одни ли мы, и не подслушивает ли нас кто-нибудь? -- спросил Гуссейн-Авни-паша. -- Никто нас не видит и не слышит. -- Так знай же: я был сторонником желания султана, о котором ты сейчас говорил, мудрый Мансур-эфенди! -- Так ты уже больше не поборник этого нововведения? -- спросил Мансур, по-видимому, крайне удивленный. -- Должен ли я верить своим ушам? Давно ли благородный паша, военный министр, надежда армии, так счастливо изменил свое мнение? Давно ли желания султана потеряли свою самую могущественную опору? Ты видишь меня радостно удивленным! Никогда другая весть не могла бы меня так осчастливить: ты должен знать, что желание это было оставлено всеми остальными вельможами империи. Один ты защищал его, и я боялся тебя, нет, позволь мне говорить с тобой откровенно: я боялся за тебя! Ибо при твоем падении это желание султана увлекло бы за собой всех своих приверженцев! Теперь я еще радостнее приветствую тебя, благородный паша! Одно твое содействие, одна твоя помощь нужны еще нам для поддержания старых традиций нашего могущественного государства, находящихся в тесной связи с религией. -- Я пришел предложить тебе руку помощи, мудрый Мансур-эфенди, я стал другим! Я вижу теперь, что изменение закона о престолонаследии может привести к гибели. С этого дня я непримиримый враг этой перемены, и мое единственное желание -- это применить все средства для того, чтобы помешать исполнению этого. -- Дозволь мне обратить твое внимание на то обстоятельство, что люди сживаются со своими желаниями, -- отвечал Мансур, -- султан и принц Юссуф всей душой преданы своему желанию, и они используют все, для того, чтобы привести его в исполнение. -- Тогда они погибнут вместе со своим желанием, -- мрачно сказал Гуссейн-Авни-паша. Глаза Мансура сверкнули при этих словах -- он дружески обратился к военному министру: -- Намерен ли ты сдержать давешнее слово, желаешь ли ты способствовать нашему делу? -- спросил он. -- Я уже сказал тебе это! -- В твоей власти погубить султана и принца Юссуфа! В твоей власти низвергнуть их обоих! Гуссейн-Авни-паша, казалось, ужаснулся чудовищности этого плана. -- Государственная измена... -- прошептал он. Мансур дьявольски улыбнулся. -- Это пустой звук, подобные слова часто пугают нас, -- сказал он, -- тогда как мы не отступим перед самим делом, если оно подвернется нам. Пойми меня хорошенько, благородный паша, не ты, не я, не мы все, наконец, низвергнем султана и принца -- они сами погубят себя! Желание отменить древние законы приведет их к падению! Твое дело -- только подтолкнуть и поощрить их к этому государственному перевороту! Партия наша велика, она охватывает весь Стамбул и все государство -- это партия принца Мурада, законного наследника престола! Спрашивается только, желаешь ли ты тайно примкнуть к этой партии? Если согласен, то ты должен пытаться поддержать и укрепить в султане его желание и привести нас к желанному и нужному результату! -- Я готов на это! -- Ты важен для султана, так как в твоем распоряжении войско, -- продолжал Мансур, -- дай понять ему, что, действуя силой, он и принц скорее всего достигнут цели их желаний! -- Да, да! Твоя правда! -- воскликнул Гуссейн-Авни-паша. -- Убеди султана, что войско безгранично предано ему и готово содействовать ему в перевороте, который должен передать престол принцу Юссуфу. Это ободрит его и побудит к решительным действиям... -- Это будет предательство! -- пробормотал паша. -- В твоей власти возвести на престол принца Юссуфа или... -- Ни за что! Никогда не бывать этому! -- поспешил воскликнуть Гуссейн. -- Тогда прими во внимание мой совет! Заставь султана верить в успех насильственной меры, и он ухватится за нее, если ты только обнадежишь его в содействии войска! Больше тебе ничего не надо делать, благородный паша: султан и принц Юссуф сами бросятся в пропасть, дело обойдется без нашей помощи! -- Пусть будет так! Я ваш! -- отвечал военный министр, и этим словом была решена участь султана и Юссуфа. -- Они падут, чего они вполне и заслуживают, благородный паша! В добрый час! -- закончил Мансур этот тайный и столь богатый последствиями разговор. Затем он вместе с военным министром вышел из зала совета и провел его через всю галерею до самого выхода. Там они расстались. Мансур-эфенди, торжествуя, вернулся в башню Мудрецов, а Гуссейн-Авни-паша в своем экипаже поехал в город, который все еще утопал в море света, уныние и неудовольствие толпы были заглушены блеском праздника.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.