Антезис

Сибиряков Антон

Жанр: Ужасы и мистика  Фантастика    Автор: Сибиряков Антон   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Антезис ( Сибиряков Антон)

Я убежден, что зло, как сорняк, всегда находится в стадии цветения. Как колючий чертополох, в эту пору красивый и сильный, манит к себе прикоснуться.

Мы, люди — для него и влага, и солнце. Почва, в которую падают его семена.

Легкие, будто пыль, они оседают на стенах поездов, на обледенелых шасси самолетов, их несут с собой путешественники на мысках стоптанных походных ботинок. Всё, проходящее сквозь места, где расцветает зло — несет на себе его крупицы. Его часть.

Сегодня во сне я снова был там, в том заброшенном обветшалом вагоне.

Запасной путь, куда его отогнали, обрывался бетонным тупиком, и вагон в нем казался брошенным. Как пес, которого хозяева привязали к дереву и приказали ждать. И он ждал, пока не понял, что его обманули. Как и сейчас, тогда я знал, за что с вагоном так поступили. Все мы — одиннадцатилетние мальчишки — знали его историю. Как знали и историю пса Таньки Филиной — милого, добродушного дога, однажды утром ни с того ни с сего набросившегося на свою маленькую хозяйку.

Подсознательно мы видели в этих историях странную, пугающую параллель.

Отталкивающую и притягивающую одновременно.

Этот вагон появился на вокзале зимой — в трескучем сибирском феврале.

Обледенелый, белый от наростов инея, он сразу же отправился на запасной путь. О нем мы узнали от нашего одноклассника Сашки Брылева, чей отец работал железнодорожником и лично отгонял вагон в стойло. По словам Сашки, вечером вернувшись с работы, отец рассказал ему о том, откуда прибыл этот вагон.

Конечно, спустя годы я понимаю: все было не так — мелкий рыжий пакостник просто подслушал родительский разговор. Он вообще любил подслушивать, а после разбазаривать чужие секреты — за что частенько и светил фонарями. И враль был отменный. Но в тот раз мы отчего-то ему поверили. Поверил и я, и Женька, и Шерлок, и даже толстяк Жижа — и тот поверил ему. А все потому, что в вечно врущих глазах никто из нашей команды тогда не углядел лжи. Только один лишь страх. И думаю, что не я один в тот момент почувствовал бегущие по спине мурашки.

Вагон этот пригнали из ледяного плена. Из горных районов, где случился обвал и последующая лавина смела с железнодорожных путей весь состав, похоронив его под тоннами снега. Представьте себе огромный железный ящик, под завязку набитый людьми. Зарытый в снегу и с каждым часом тонущий в нем все глубже. Ящик, стены которого накаляются от холода, и каждый дышащий человек превращается в вора, крадущего у другого его надежду на жизнь. Умирающие крадут воздух, выдавая свое воровство белыми облаками пара — и это приводит группу здоровых людей в бешенство. Братская могила с живыми людьми. Клетка со звериными законами. А над ней — тысячи заснеженных километров. И такой же тысячный шанс на спасение.

Немудрено, что, пока спасатели искали поезд, в живых не осталось никого.

Люди умерли от удушья, от разгоревшегося в поезде пожара, от голода и от полученных ран. Но именно в том, прибывшем на наш вокзал, вагоне жизнь теплилась дольше остальных. И никто не знает: угасла ли насовсем. Говорят, кто-то там все-таки выжил: сумел прорыть тоннель в снегу и выбраться на поверхность. Но дело в том, что, когда до вагона добрались спасатели, выяснить это не представлялось возможным. Узкий, тесный плацкарт был превращен в скотобойню: повсюду валялись фрагменты человеческих тел, а густая, темная кровь капала даже с потолка. И когда спасатели посветили туда фонарем, то увидели нечто невообразимое — останки людей были скручены в простыни, будто в коконы и развешаны над верхними полками. Они раскачивались в стороны — эти ужасные, красно-белые, вымокшие от крови мотки белья, и из них то и дело свешивались бледные руки и ноги.

«Но самое главное, — сказал нам тогда Сашка Брылев, и мы потянулись к нему через парту, потому что он начал шептать, как заговорщик на корабле, — что у всех мертвецов были вынуты мозги. Поговаривают, что их унес тот, кто вырыл туннель. А еще говорят — будто тоннель этот вырыли снаружи. А значит, тот, кто унес мозги, не был пассажиром. И сначала вырыл тоннель, чтобы попасть в поезд…»

Мы посмеялись тогда, дружным жестом сняли лапшу с ушей и вскоре разошлись по домам. Учились мы во вторую смену, на улице темнело к четырем, да и февраль в тот год не баловал нас теплыми погодами, располагающими к беготне с клюшками. Хотя в будние дни нам все равно не светило развлечься — родители желали видеть нас дома не позже шести. Ужинать, готовить уроки и спать. А телевизор для меня всегда был куском пирога. Мой отец любил поговаривать, что от обилия сладкого люди толстеют. Ну, так Жижа хоть и был толстым, зато счастливым: с родителями ему повезло, немудрено, что в перестроечные годы они открыли свой магазин, а мои так и остались каждый на своем месте. Не потолстевшие, но с протертыми штанами. Они развелись вскоре после развала Союза — словно это было единственным, что удерживало их брак.

После той истории, рассказанной нам Сашкой Брылевым, мне впервые приснился вагон. Тогда сон показался мне страшным, хотя до по-настоящему страшных событий оставалось целых полгода. Теперь же, спустя полвека, я наконец-то привык. Люди так устроены — ко всему привыкать.

Я снова видел их там, в том вагоне. Всех моих друзей. Шерлока, Женьку и Жижу. Конечно же, Жижу… Во сне он всегда прячется в конце вагона — под тридцать седьмым местом, там, где откатывающаяся дверь ведет к тамбуру. Я говорю ему, чтобы он вылезал оттуда, а он притворяется, что не слышит. Я смотрю на Женьку — в детстве я всегда на него смотрел, ища поддержки — и он кивает мне, красивый, высокий и загорелый. Спортсмен, лыжник, он был моим лучшим другом тогда. С ним считались все — даже старшеклассники, которые нас задирали.

— Помоги ему, — говорит Женька, а я боюсь признаться, что мне страшно.

Потому что на самом деле Жижа — это белая шевелящаяся масса окровавленных простыней. И она тянет ко мне свою побелевшую, отекшую в смерти руку, и я слышу шепот — «оно утащило меня в этот вагон, я прятался от него, но оно все равно утащило. Помогите мне, помоги мне…»

37 — надо же, насколько глух я был к цифрам, а эту запомнил на всю оставшуюся жизнь. Тридцать седьмое место. Именно там мы и нашли его. Нашли Жижу.

На улице солнечно, как и тогда. Душно и пахнет грозой. Она идет с севера, и уже сейчас я слышу, как погромыхивает за горизонтом. А, если встану на цыпочки и выгляну в окно через горы товара, сваленного на подоконнике, увижу, как потемнело небо, как над дальними крышами сталинских пятиэтажек оно пошло темными пятнами. Словно бы гроза — это старость, а тучи — неизбежная пигментация.

Я распечатал объявление на желтой бумаге и прикрепил к двери магазинчика на двусторонний скотч. Как мог — пальцы уже не те, и теперь поднявшийся ветер шелестит листком, поднимая его, словно юбку девицы. Это объявление для залетных покупателей, если такие найдутся: все постоянные уже в курсе моей сегодняшней отлучки. Я знаю, что Петр Алексеич, к примеру, приковыляет в любую погоду за хозяйственным мылом, а тетя Надя, скрючившись, пришаркает за парой бутылок белизны и сложит эту неподъемную тяжесть в холщовый мешок. И сын Петра Алексеича к вечеру заскочит за парой коробок стретча, непременно двадцатой микронности: у его фирмы аврал, они возят дорогую мебель. Поэтому вчера я всех их предупредил и сделал неплохую выручку. А на сегодня все мои постоянные клиенты закончились — поэтому через несколько минут я возьму ключ и закрою магазин. Над дверью звякнут колокольчики фэн-шуй, и я включу софиты — сегодня пораньше, потому что ночью они должны непременно гореть. Так давным-давно мне сказал отец Жижи, когда брал меня на работу продавцом — теперь я единственный владелец, но до сих пор выполняю все его указания.

«Сейчас, когда огромные гипермаркеты затирают маленькие магазинчики, как паковый лед, как айсберги, грозясь разнести их в щепки, софиты должны гореть еще ярче, чтобы все знали, что мы еще на плаву и все еще живы».

Отец и мать Жижи умели говорить красиво — они объездили с маркетинговыми выступлениями полстраны, заработали на этом кучу денег и вроде бы снова стали счастливы, но… мне казалось, что каждая их поездка — это очередной побег из проклятого места, пропахшего воспоминаниями. Им не хотелось возвращаться, иногда их не было по полгода, и я один, в семнадцать лет, вел дела магазина. Они заменили мне родителей, а я заменил им сына… и кажется, все было по-честному, но… почему мы должны проживать чужие жизни? Почему должны притворяться и бежать? Для чего? Сегодня, когда так много общего у ТОГДА и СЕЙЧАС, я больше не побегу. Не стану прятаться под чужим именем. Я стяну с верхней полки стеллажа пыльную коробку с ружьем и поставлю ее на стол, а сам усядусь напротив, в продавленное компьютерное кресло, и некоторое время буду просто смотреть. Так в детстве я смотрел на коробки с новогодними игрушками — отец доставал их с антресолей, когда в доме появлялась праздничная елка. Коробки были старыми, перетянутыми джутовым шпагатом и неизменно пыльными. Наряжать елку доверяли мне, и, как и любому ребенку, мне всегда не терпелось начать, но те минуты ожидания, пока я смотрел на нераспакованные коробки, были и остаются самыми главными. Именно в эти мгновения я ощущал свою значимость: маленький мальчик, творящий праздник своими руками.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.