Последний пасодобль Свята Чернышова

Щербаков Сергей Анатольевич

Серия: Щенки и псы войны [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Последний пасодобль Свята Чернышова (Щербаков Сергей)

* * *

Накануне медперсонал усиленно мыл, драил и скоблил все вокруг до блеска. Поговаривали, что должно пожаловать какое-то высокое начальство из Генерального штаба, чуть ли не сам Кваша. Но никто так и не появился. В коляске, нацепив на темно-синюю пижаму с белым воротничком боевой крест и раскатывая по коридору и палатам, маялся в ожидании гостей «спецназовец» Пашка Голов. Не дождавшись, разочарованный Пашка вернулся в палату.

– Сереге из соседней очень худо, – сообщил он. – Ослеп совсем. Как ему теперь жить? Не представляю.

– Главное, держаться, – отозвался лежащий у окна старший прапорщик Вишняков. – Ни в коем случае не надо опускать руки.

– Ты бы, Михалыч, еще про Мересьева рассказал!

– Что ж, и расскажу. Только сопли утрите. И нюни, как бабы, не распускайте. Был такой русский поэт, Василий Ерошенко. Его мало кто знает. Жил он еще в начале века. В трехлетнем возрасте он ослеп после тяжелой болезни. И кто-то посоветовал ему поехать в Англию, якобы там ему могут врачи вернуть зрение. Но, сами посудите, как совершенно слепой человек может отправиться чер-те куда, за тридевять земель, в чужую страну, тем более не зная иностранного языка? Но нашлись люди, которые вызвались помочь бедному парню. Тогда широко в мире был распространен международный язык эсперанто. Слыхали о таком?

– Слыхали, – глухо отозвался за всех Свят Чернышов, угрюмо уставившись в побеленный потолок, где в отраженных с улицы полосах мартовского солнца блуждали серо-голубые тени от людей, от качающихся деревьев.

– Язык этот очень гибок и легок в изучении. Выучить его – раз плюнуть. Главное, выучить имена существительные, а на их основе уже строятся остальные части речи.

– Скажешь тоже, тут в школе шесть лет долбишь иностранный и все коту под хвост. Думаешь, я чего-нибудь помню? – разочарованно откликнулся Пашка.

– Не мешай слушать! – резко прервал его лежащий с «аппаратом Илизарова» Дима Якимов.

– В России была самая мощная волна эсперантистов, потом товарищ Сталин их под корень извел как немецких шпионов, – продолжал Вишняков. – Так вот, Ерошенко за пару месяцев выучил язык и отправился в Англию. На протяжении всего пути слепому помогали эсперантисты других стран. В Англии ему, конечно, зрение не вернули. Потом его судьба забросила в Японию, где он прожил много лет. Даже преподавал там в университете. Писал стихи на японском языке.

– Что-то верится с трудом, Михалыч. Поди, заливаешь?

– Не верите? Ну, тогда возьмем хотя бы нашего современника, Эдуарда Асадова, кстати, тоже поэта. Он слепой, потерял зрение на войне. Но мужик не сдался. Что значит железная воля. Ну уж про Валентина Дикуля, я думаю, вы все слышали? Он работал воздушным гимнастом в цирке, когда с ним приключилась беда. Страховка подвела. Упал из-под купола вниз на арену. Разбился. Повредил позвоночник. Несколько лет лежал без движения. Потом стал потихоньку, понемногу, шевелить пальцами ног. И пошло. Не сразу, конечно. Страшно страдал, но не жалел себя, давая нагрузки. А сейчас, кто бы мог подумать, силовой жонглер.

– Так это все талантливые, неординарные люди, – возразил Вишнякову Свят. – А Серега – простой деревенский пацан. Вот, скажи, на кой ему эта война обломилась? Изувечила, молодую жизнь исковеркала, будущее перечеркнула. Звезд, похоже, он в школе с неба не хватал. Вот и подумай, что его ждет впереди? Что ожидает его, калеку? Ничего хорошего!

– Пенсия с гулькин нос! И богадельня! – добавил, вдруг оживившись, Пашка, с трудом перекочевывая из коляски в свою койку. – Как пить дать, пропадет пацан.

– На его месте и ты бы пропал!

– Ну уж нет, мои болезные, я не сидел бы сиднем дома, а вкалывал за семерых.

– Каким же это образом? – спросил недоверчиво Димка. – Поясни, Пашуня.

– Я же на гражданке диджеем на дискотеке в доме культуры подрабатывал. Знаменитостью местной был. Заводил отдыхающую публику с полуоборота. Сопливые тинейджеры толпами валили на мои вечера. Девчонки были все мои. Со мной все считались, и отдел культуры, и чиновники по работе с молодежью. Так что я и хромой, и слепой найду себе занятие. Обузой никогда никому не был и не буду, – закончил Пашка, откинувшись на подушку.

Наступило продолжительное молчание. В палату заглянул скучающий Антошка Боженков из палаты напротив, присел на Пашкину койку. Он без правой руки: в окопе поднял брошенную боевиками «Муху», оказавшуюся с «сюрпризом».

– Ты чего, Антоха, кислый, как лимон? – поинтересовался Димка, пристально взглянув на бледного угрюмого гостя.

– «Фантомас» замучил. Всю ночь не мог уснуть.

– Говорят, что на «вертухах» есть такие штуки, тепловизоры называются, – снова заговорил Пашка. – Что с их помощью можно засечь спрятавшихся в лесу боевиков. Вроде бы они чувствуют тепло человеческих тел или тепло костра. Правда или нет?

– Да, это правда, есть такая штука, – ответил, помедлив, Вишняков.

– Так какого черта мы тогда носимся с этими ублюдками? Засекли в горах или лесу, так долби их. И в хвост и в гриву, козлов бородатых.

– Наверное, не все так просто, – ответил старший прапорщик.

– А мне, кажется, кому-то на руку это. Продают нашего брата. Все трепались про вакуумные бомбы, все уши прожужжали, про точечные удары, про «черную акулу». Оказалось, все это туфта чистейшей воды! Лапши навешали!

– Трепачи, говорили, что с помощью авиации заминировали все горные тропы и перевалы! Про вакуумные бомбы вообще полнейшая брехня.

– Никому не верю! Предают нас все кому не лень. Чего далеко ходить, слышал, какого-то майора за жабры взяли, сволочь, через блокпосты блокированных наемников за «зеленое бабло» провозил на машине. А сколько оружия боевикам продали? Что, «Иглы» с неба им свалились?

Рядом с Пашкой с отрешенным лицом лежит худенький Макс, Максим Кранихфельд, молчит целыми днями. Его карие широко открытые глаза неподвижно смотрят в пространство и в них немой вопрос: «Господи, за что все это?» «Урал», на котором ОМОН возвращался на базу с операции, подорвался на радиоуправляемом фугасе. Он один из немногих, кто тогда уцелел.

Сегодня к нему приехали родители. Весь день в палате провели, рядом с сыном. Тихо плакали все трое.

– Вы не расстраивайтесь, – с трудом повернув голову к родителям Макса, проговорил загипсованный Вишняков. – Главное, повезло! Жив ваш сын. Других-то не вернешь.

– Да, остальные почти все погибли, взрыв был таким сильным, от машины ничего не осталось, – откашлявшись, хриплым голосом согласился отец. Он так взволнован, что постоянно снимает и протирает свои очки, щуря по-смешному близорукие глаза. Мать с покрасневшим заплаканным лицом оборачивается к Вишнякову, кивая. Ее маленькие тонкие, как у девочки, пальцы, беспокойно теребя мокрый от слез платок, мелко дрожат.

– Вон сколько ребят не вернулись, сколько их еще в Ростове в рефрижераторах неопознанных лежит, – продолжал Вишняков. – Многие сгорели. Жетонов нет. Узнать практически невозможно. Это у «американов» анализ на ДНК проводят, да слепки зубов и отпечатки пальцев берут. У них эта проблема решена, в свое время столкнулись с ней во Вьетнаме.

– А что жетон? – отозвался Пашка. – Вон парня недавно парализованного привезли. Пуля в позвоночнике застряла. С жетоном. В девятой сейчас. Только хрен его знает, что там за номер на нем выбит. То ли, это его личный жетон, то ли для форсу нацепил, где-нибудь найденную железяку. Никто толком не знает. Во все инстанции обращались. До сих пор неизвестно ни фамилии, ни части.

– Сейчас хоть жетоны, а в Отечественную солдаты специальные капсулы носили с бумажками внутри, в которые личные данные записывали, – сказал Михалыч. – Влага попала, и все.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.