Посмертная маска любви

Успенская Светлана Александровна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Посмертная маска любви (Успенская Светлана)

Мне снится сон…

Мне часто снится этот сон. Я иду по улице, ступая легко и непринужденно, как ангел. Светит полная дебелая луна, заливая мир призрачным ломким светом. Деревья шушукаются за спиной, как взволнованные девушки, и дома сплетаются крышами где-то над головой. Я иду по улице и знаю, что она ведет меня в Никуда. Я знаю, что в этом Никуда, там, где перспектива сужается в бесконечную линию и улица превращается в туннель, ждет меня легкая фея в платье из перистых облаков, тонкая, легкая и соблазнительная — восхитительное марево в темной ночи.

И я иду к ней, протягивая жаждущие ее бесплотного тела руки, парю, отрываясь от земли, я настигаю ее, милое, удивительное видение. Я уже ощущаю пальцами тонкий шелк ее воздушного платья, вижу, как в выпуклом глазном яблоке отражается лунный диск, вдыхаю ее легкое озоновое дыхание. Я почти счастлив… Меня томит невыразимо сладкое чувство, в нем все — и любовь, и тоска, и знание близкой потери, и неверие, и беспомощность, и слабая, невыносимо слабая надежда избежать того, что произойдет…

Но вот платье тает под моей рукой, лунные волосы превращаются в жесткую гриву, глаза наливаются кровью, и тихий зловещий смех отчетливо, как стаккато, рассыпается по темной улице. Мне становится страшно — я обнимаю уже не бесплотную фею, подернутую флером невинности и ласки, а смеющийся камень с кровавыми глазами. Камень сжимает меня в объятиях, сдавливает грудную клетку с нечеловеческой силой — становится трудно дышать. Я кричу — но не слышно ни звука, я отталкиваю каменного идола — но понимаю, что сил для борьбы у меня нет. Объятия становятся все крепче и крепче, все теснее сжимается кольцо каменных рук. Я вырываюсь и бегу по улице, взывая о помощи.

Окна домов открыты, в них я вижу лица друзей. Вот на первом этаже у окна стоит Сашка Абалкин и молча смотрит на меня чужим, равнодушным взглядом. Я кричу, молю его о спасении — он не отвечает. Хохоча, каменный идол приближается к окну, в котором стоит Сашка, закрывает ставни и рисует мелом крест, перечеркивая окно накрест. И я понимаю — Сашки больше нет…

А в доме напротив — Колька Ломакин в белой рубашке, которую шевелит ночной ветерок, рядом в окне — Славка Гофман, за ним выглядывает стриженная под ноль голова Славки Бешеного. Я вижу их сочувственные лица, в страхе бегу к ним, оглядываясь и спотыкаясь. Мне кажется — они меня спасут. Но каменное чудовище с равнодушной ухмылкой закрывает очередное окно, перечеркивая его. Потом следующее — там, где стоит Игорь Копелян. Потом — еще, еще и еще…

И вот я остаюсь совершенно один на пустынной темной улице, и у меня за спиной — только Она. Я обессилел, и у меня нет даже смелости бояться. Я хочу бежать, но ноги с трудом, как ватные, отрываются от земли. Я решаю драться, машу руками, обороняясь, но руки наливаются стотонной тяжестью. А Она растет, разбухает, увеличивается в размерах, и уже брезгливая усмешка ее занимает полнеба, а багровые глаза сияют как два прожектора.

Я падаю на землю, и на меня наваливается каменная тяжесть. И я понимаю — все, это конец… И так мне становится тоскливо, так безысходно плохо, что страх уходит, остается только злость и ненависть. Да, только злость и ненависть. Иссушающая злость и испепеляющая ненависть. Я ненавижу эту каменную безнадежность, и я убью это несущее гибель чудовище… Я бросаюсь ему навстречу и наталкиваюсь на гранитный холод его тела, я колочу это каменное тело кулаками, так что разбитые в кровь костяшки пальцев немеют…

Но вдруг жалящий смех рассыпается пригоршней горошин, раздается звон битого стекла, огромная каменная стена передо мной рушится, превращаясь в прозрачные осколки с острыми краями, — и вот я, опустив руки, уже стою над разбитым зеркалом. Я победил Ее… Да, я победил… Но во мне нет опьяняющей радости, во мне — серый пепел, унылая горечь потери и снова — тоска. Тонкая струйка алой крови, извиваясь, как раненая змея, выползает из-под осколков и обвивается вокруг моих ног. Мне больно. О Боже, как мне больно! Я вспоминаю фею в облачном платьице, и боль пронзает меня насквозь…

От этой боли я просыпаюсь.

Глава 1

Меня зовут Сергей Копцев. Друзья зовут меня Серегой, мама — Сереженькой, знакомые девушки — Сережей. В школе уважительно величали Копом. Коп, по представлениям, почерпнутым из американских боевиков третьей руки, — это нечто невероятно крутое, с округлыми бицепсами величиной с голову годовалого младенца, выдающейся вперед челюстью закоренелого бандита и куриными мозгами, достаточными, чтобы проломить головы паре воинствующих личностей злобного вида.

Впрочем, без ложной скромности — я не вполне соответствую своей кличке. Внешностью меня Бог не обидел, за что я ему премного благодарен, но на самом деле я далеко не такой отменный кулинар, как Ван Дамм, и его любимые отбивные с кровью не в моем вкусе. Так, могу вмазать по челюсти, если надо, — кому охота, подходите. Но скажу как на духу, приключения в духе Рембо, Рокки и прочих маленьких гигантов большого экрана оставляют меня равнодушным.

В общем, далек я от идеала девиц со школьной дискотеки — хотя рост у меня выше среднего, но бицепс от трицепса с трудом могу отличить. Как вы уже поняли, на приключения, связанные с опасностью для жизни, меня не тянет, ведь больше всего на свете я люблю покой и хорошую пищу. Меня никак нельзя отнести к тем типам, у которых под задницей сто ежей и все они ползают, — эти ребята плохо спят по ночам, если с ними какое-то время чего-нибудь не случается. Вместо авантюр я люблю завалиться на диван с книжкой и выключиться из повседневности, невнимательно пережевывая бутерброд с повидлом. А еще люблю встречаться со старыми верными друзьями из нашей бригады, а при встрече откушать с ними бутылочку-другую какого-нибудь горячительного напитка из благородных. Вот это — в моем вкусе.

Однако «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» — это старикан Данте сказал про меня. Это прямо-таки сюжет моей истории. Правда, лес покажется кое-кому не столько средневеково-сумрачным, сколько обыкновенным, среднерусским… Но кажется, я забегаю вперед.

Итак, С. Копцев. Холост. Беспартиен. Образование ниже среднего (шутка юмора). Занимался я в своей жизни всем помаленьку — чем только не занимался! — даже приторговывал на рынке женскими сумками «Made in Урюпинск» одно время. И по свету поколесил достаточно, деньжат малость срубил — на пару лет хватит. Трудовая автобиография у меня богатая: шатался по Сибири с разведпартией геологов, ловил рыбу на Сахалине и даже короткое время состоял генеральным директором одного небольшого акционерного общества. В принципе акционерным обществом нашу организацию трудно было назвать, единственное, что мы имели в наличии, — это хорошую бумагу фабрики Гознак и высококачественный цветной ксерокс, но именно благодаря такому скудному инвентарю я сейчас имею возможность жить безбедно. В общем, я, как говорится, свободный художник. Так, ничего серьезного, кое-где пописываю, кое-что почитываю, кое-где подрабатываю… В моем активе, например, одноактная пьеса с названием «Мертвые сраму не имут», в которой герой, с трудом продравшись через заросли цветистых фраз типа «Быть или не быть — вот в чем петрушка!», вскрывает себе вены, произнося нудный тридцатистраничный монолог в духе Джойса. Короче, Шекспир задохнулся бы от зависти, конечно, если бы умел балакать по-русски и связался со мной на предмет «дать почитать».

Жизнь в родном муравейнике еще с малолетства казалась мне на удивление скучной и обыкновенной. В серую муть московских будней всегда хотелось добавить хоть немного перца и соли. Хотелось муската и амбры, ванили и корицы, хотелось белого неба Африки и зелени девственных лесов Амазонки, вечных снегов Памира и голубизны Карибских островов, желтого света лондонских улиц и парижской бурой глины на ботинках. Бурно хотелось, до сладкой дрожи в коленках. А вместо этого — пресный среднерусский суррогат, необходимость бороться за копейку и — скука. Ну тогда я и отправился побродить пару лет по белу свету, деньжат заколотить, чтобы пару лет пожить, не беспокоясь о монете. Бродил, бродил, да так загулял, что вернулся в родные пенаты только через несколько лет — и как будто попал в другую Вселенную.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.