Там, где папа ловил черепах

Гельви Марина Эрастовна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Там, где папа ловил черепах (Гельви Марина)

Мои новый дом

В феврале 1933 года мы приехали в Тифлис. На чистенькой, залитой солнцем площади стояли в ряд фаэтоны, в них были запряжены белые, серые, рыжие лошади. На облучке каждого фаэтона очень прямо сидел молодцеватый, одетый в черное извозчик.

Мне и брату Коле захотелось поехать на фаэтоне, но какое там: папа, отмахнувшись, потащил вещи к трамвайной остановке, мама с сумками пошла следом, Коля взвалил на плечо чемодан, мне, как самой маленькой, предоставили нести чайник.

Влезли в трамвай. В нем было много людей. Они кричали. Я не могла понять, что случилось. Но подумала: наверное, что-то радостное. Оглушительно громкие разговоры они пересыпали смехом, и поминутно слышались прицокивание языком и возгласы: вах, уй-мэ [1] , дэду-у [2] .

Трамвай двинулся, но вагоновожатый тут же притормозил и подобрал новых пассажиров. Пока пересекли вокзальную площадь, трамвай трогался и останавливался с той же целью еще раз десять. Наконец как будто поехали. Я смотрела во все глаза: за заборами узких улиц цвели деревья; дворничихи, разодетые как тропические птицы, подметали тротуары. Вот промелькнул ишачок с поклажей и следом краснощекий смуглый крестьянин. А люди в трамвае уже говорили спокойнее. Вдруг один пассажир крикнул:

— Ватман [3] , гаачере! [4]

На тротуаре размахивал руками человек. Трамвай остановился. Человек влез в него и громко поблагодарил всех. Люди в радостном оживлении снова повысили голоса. Через несколько минут сильный толчок, женщины вскрикнули, трамвай остановился и… новый пассажир, поднявшись на подножку, пожелал всем счастья и здоровья. Послышались одобрительные возгласы:

— Кочаг [5] , ватман!

— Ватман, ты хороший человек!

— Ли, эс каргия! [6]

— А как же? Если один хочет ехать, другой тоже хочет! Надо всем помогать!

Мы с интересом наблюдали эту сценку. Наконец мама забеспокоилась:

— Эдак, пожалуй, и до вечера не доедем.

— А куда торопиться? — спросила одна пассажирка.

— Ну как куда?

— Все равно умрем, — сказала со вздохом другая, и окружающие серьезно закивали.

Когда подъехали к предпоследней остановке, папа спросил пассажиров, где живет доктор. Несколько человек сразу указали: «Во-он там!» Двое мужчин подхватили наши вещи и, перейдя на другую сторону заросшей травой улицы, поставили их у подъезда одноэтажного кирпичного дома. Узнав, что мой отец брат доктора, один из них стал объяснять:

— Наш Эмиль Эмильевич с двадцать шестого года здесь работает. Он лучший врач в нашем районе. Такой хороший, такой знающий! Диагнозы ставит. — как в воду смотрит. Чуть сложный случай — все к нему!

— А как добросовестно лечит! — подхватил другой и прицокнул несколько раз языком. — Очень хороший доктор, дай ему бог счастья и здоровья!

— Значит, погостить приехали?

— Не-ет, думаем, насовсем.

Как они обрадовались! И тут же заверили, что мы проживем здесь сто лет, потому что второй такой благодатной земли, как Грузия, на всем белом свете не сыщешь.

В застекленной двери подъезда показались лица наших тифлисских родственников. Не дожидаясь, пока откроется дверь, провожатые деликатно удалились.

Дверь открылась. И, как в трамвае, нас оглушили радостные возгласы. Нет, воистину горло тут у всех людей было устроено по-другому. Как они кричали! Особенно тетя Тамара и тетя Адель. Этот шумный восторг охватил и меня, я тоже что-то такое выкрикивала и, захваченная потоком обнимающихся и целующихся родичей, боком заскочила в комнату.

Пришли дочери тети Адели. Пятнадцатилетнюю Нану я знала, — гостила она у нас в Трикратах вместе с матерью, — а другую дочку не видела никогда.

— Ира, — сказала мама, — это Люся, она немножко младше тебя. Так что ты должна ее опекать.

Я не успела разглядеть сестренку — Нана шумно уселась в качалку и, резко черкая карандашом, стала рисовать в блокноте. Я смотрела неотрывно: из-под карандаша быстро возник мой папа, очень похожий и в то же время ужасно смешной, — длиннющие ноги, густая шевелюра, улыбка до самых ушей. А рядом возникла моя мама, ему до плеча, толстенькая, нос с горбинкой, смотрит так, будто говорит: «Ни с места!» А вот и Колька, мой лопоухий брат, а вот и я где-то у колена папы — тонюсенькие ручки, тонюсенькие ножки, из-под челки круглые глаза, одежда великовата, как, впрочем, и на Кольке, — мама шьет нам на вырост…

— Нана-а! — взглянув на рисунок, сказал дядя Эмиль с упреком, но не удержался, рассмеялся. Совершенно бесшумно. Такого смеха я не слышала никогда.

— Что в нас смешного? — удивилась мама. Поглядела и тоже рассмеялась.

Блокнот переходил из рук в руки. Подходили к трюмо — сравнивали себя с рисунком.

Но вот семья стала усаживаться за стол. Стульев не хватило, из других комнат принесли табуретки. Я посмотрела на стол. В середине, окруженное множеством тарелочек и чашечек с блюдцами, стояло большое блюдо: винегрет. Чего только не было в нем! И нарезали продукты, видимо, слишком поспешно, а потому недостаточно красиво, и перемешивали впопыхах. Оглядываясь на прожитые в бабушкином доме годы, я без преувеличения могу сказать, что это произведение кулинарии было как откровение, как обнаженная душа большой и пестрой бабушкиной семьи.

Папины родные были французами. Мой дед в прошлом веке строил тут железную дорогу. Потом его назначили начальником депо станции Квирилы. Он привез невесту из Франции. По мере увеличения семьи мечты о возвращении на родину рассеивались. Тем более что и сестры Мари Карловны удачно повыходили замуж в Грузии, и матери обоих супругов счастливо доживали здесь свой долгий век. Грузия удивительно напоминала Францию. Те же природа, климат, общительность и жизнерадостность грузин, их мудрость и мягкость, любовь к вину и женщинам — все это было созвучно французской душе. Бабушка моя, оказавшись не в пример деду совершенно неспособной к изучению языков, приспособилась, однако, объясняться и с грузинами, и с русскими и обожала Грузию. Наш приезд в Тифлис был значительно ускорен именно ее неустанной агитацией в письмах.

— Сколько лет мы с тобой не виделись, Эрнест? — спросил дядя Эмиль.

Папа подумал:

— По-моему, лет двадцать.

— Боже мой, — выдохнула тетя Тамара.

— Да, двадцать лет. — Дядя грузно привстал, долго снова усаживался. — Последний раз мы виделись в Квирилах в тринадцатом году.

— Да, да, в Квирилах, — подхватила тетя Адель. — Помните банкет?

И они начали вспоминать Квирилы. Я с любопытством поглядывала на Люсю. Кудрявая и нежная, она походила на фарфоровую куклу, только была очень бледная и темные круги залегли под большими грустными глазами, будто кто-то навсегда обидел ее.

А взрослые уже передвигали мебель. Мама сначала не хотела селиться в бабушкиной комнате, но бабушка уговорила, и вот разобрали ее кровать и перенесли в галерею, а нам постелили в ее комнате на кушетках.

Снова сели за стол — пить чай, снова стали вспоминать прошлое.

— Папа, а где черепахи? — за множеством впечатлений я и позабыла об очень важном для меня вопросе.

Папа усмехнулся:

— Теперь они живут гораздо выше, в горах. — И пояснил остальным: — В поезде я рассказывал детям, как мы удирали из гимназии и играли здесь на полянах и в оврагах. Знаешь, Эмиль, когда отец написал мне в Россию, что купил дом в Нахаловке, я и представить себе не мог, что город поднялся так высоко. Нахаловку давно переименовали, — сказала тетя Адель, — теперь это Ленинский район. А люди все равно говорят: Нахаловка.

— Привычка.

— Да.

Пока бабушка рассказывала про Нахаловку, мы с Люсей пригляделись друг к другу, и я поведала ей свое горе: мы Мимишку оставили в Трикратах Ваньке. Я вздохнула:

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.