Из тьмы

Золотарёв-Якутский Николай Гаврилович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Из тьмы (Золотарёв-Якутский Николай)

Глава первая

Сходка у князца Ионы Хахарова. «Кто пошлет сына в город?»

Осень нагрянула, как всегда в Якутии, мгновенно. Дул холодный, жесткий ветер, срывая с деревьев их последнее украшение — сухие, ломкие листья берез, невесомые, легкие, как пушинки, иглы лиственниц. День был скверный — пасмурный, знобкий. Люди, с легким шумом спешившие по тропам, «терявшимся в чащобе, отчаянно кутались в дырявые телячьи шубы. Из худой обуви сыпалась труха от сена, набитого в торбаса [1] для согрева.

Голодные жители Салбанского наслега [2] шли к своему князцу [3] Ионе Хахарову на сходку. Жили они большей частью далеко от Ионы и по пути успевали не на шутку продрогнуть.

Войдя в юрту, каждый долго отогревал покрасневшие, негнущиеся руки, протянув их к горящему камельку.

Жилище Хахарова состояло из двух половин: русской рубленой избы и примыкавшей к ней якутской юрты. Князец жил в избе, юрта предназначалась для батраков. Сейчас она представляла собой нечто вроде приемной. К полудню народу набилось столько, что протолкнуться было трудно. Явились мужчины из самых дальних родов наслега, но сходка не начиналась: ждали Кузьму Тарбаханова, единственного здешнего грамотея, сына известного на весь улус [4] богача. Впрочем, он был не совсем здешним, потому что жил в соседнем наслеге. Среди салбанцев не было ни одного умеющего читать и писать, вот почему еще десять лет назад они направили к Кузьме послов просить о великом одолжении — стать их писарем. Салбанцы хорошо помнят, как Кузьма, кроме положенных двадцати пяти рублей годового жалованья, потребовал ежегодно доставлять ему двух коров на мясо и четыре пуда масла. Такая цена за чтение бумажек, пусть себе и казенных, наслежанам показалась чрезмерной, и они бухнулись в ноги писарю Миките из дальнего наслега, но тот, не желая ссориться с Тарбахановым, даже в переговоры вступать не пожелал. Делать нечего, пришлось опять идти к Кузьме: не оставаться же без писаря.

Исправляющий обязанности писаря в четырех наслегах, Кузьма Тарбаханов постоянно опаздывал на сходки, хотя сам же и назначал их. Так было и в этот раз. Привычные наслежане терпеливо ждали его. Те, кто сидел поближе к двери, время от времени выскакивали во двор и пристально вглядывались в сторону, откуда должен был появиться писарь. Каждому хотелось поскорее домой, где ждало столько предзимних забот: подвезти сено или дрова, проверить верши, поставленные на рыбу…

Короткий день угасал. Темнело. Люди приумолкли, приуныли. Только Уйбан Сутурук, суетливый мужичонка, то и дело хлопал дверью, не уставая выбегать на подворье. И вот юрта огласилась его ликующим воплем:

— Приехал! Приехал суруксут! [5]

Потерявшие уже надежду люди встрепенулись, шумно штопорили, лица их просветлели. Из двери, ведущей на новинскую половину, выглянуло лоснящееся от жира лицо князьца:

— Ну, что там?

— Суруксут едет!

— Едет? А что ж вы расселись сложа руки, не встречаете? А? Живей! — топнул ногой Иона.

Трое мужчин стремглав бросились из юрты.

— Ульяна! — крикнул князец через плечо. — Накрывай на стол! Чтоб все было как полагается.

Он нахлобучил на голову малахай из лисьих лапок и вышел во двор. Быстрый и ловкий, Уйбан Сутурук уже держал поводья разгоряченной бегом лошади. Писарь Кузьма возвышался на санях, закутанный в рысью шубу. Ноги его были обернуты лисьим одеялом. Словом, без посторонней помощи встать ему было бы затруднительно, но уже налетели помощники, сдернули шубу, освободили ноги и приподняли писаря под мышки.

— Здорово, здорово, тойон [6] суруксут! Какие новости? — протянул руку князь Иона со льстивой улыбкой.

— Ничего особенного, князь. У тебя-то что хорошего?

— У нас что может быть? Все по-старому! Прошу, тойон суруксут, в дом! — кланялся Иона, прижимая руки к груди. — Чай только что вскипел. Погреетесь!

— От чая не откажусь, — отрывисто бросил писарь и степенно прошествовал на хозяйскую половину к длинному столу, где хлопотала жена Ионы.

Пока писарь угощался, голодные бедняки продолжали свой бесконечный разговор о хозяйственных нуждах. И хотя толковали они о том же самом, что и час назад, трубки их занимали веселее — тягостное ожидание кончилось, с минуты на минуту начнется сходка. А какие тут были трубки! Конечно, кое у кого в зубах торчали и продырявленные лиственничные сучки, столь небрежно обработанные, что с первого взгляда и не поймешь их назначение, но были здесь и мастерские поделки, выполненные с любовью и тщанием — одни из березового корня, другие из оленьего рога, украшенные узорчиком или медными пластинками. Так или иначе, работали все эти трубки исправно, и дым стоял коромыслом.

— Ульяна! Убирай посуду. Да вытри стол получше. Начинаем! — распорядился Хахаров.

— Поменьше шумел бы, что я, не соображаю… — пробурчала хозяйка. Обрывком волосяной сети она стряхнула со стола объедки, сняла тяжелый самовар.

Иона уселся под образами, лики которых едва проглядывали сквозь густую копоть. Писарь, покопавшись в дорожной суме, достал из нее чернильницу, несколько листов чистой бумаги, ручку и перо.

— Тойон суруксут, звать народ? — склонился к писарю князец.

Тарбаханов вставил перо в ручку и кивнул головой.

— Эй, люди! Входите! Начинаем! — так же громко и властно, как только что жене, приказал Хахаров.

Наслежане, толкаясь в дверях, ввалились к князцу и уселись кто куда — на скамьи, на табуретки, а иные прямо на пол. Те же, кому не досталось места даже на полу, остались стоять, опираясь руками на спины сидящих.

— Так… — обвел глазами собравшихся князец. — Все здесь? Из Уларского рода сколько сегодня? Старшина Уларского рода, ты спишь, что ли?

В дальнем углу торопливо вскочил чем-то навечно испуганный человечек.

— Значит, это, такое дело, — затараторил он, — десятеро нас. А вот Молтоса я известил, а его нет. А где Харарбах нынче — ума не приложу. И еще…

— Хватит, хватит! — оборвал его Иона. — Какое мне дело, где твой Харарбах! Старшина рода Оюна, твоих сколько?

Опросив таким образом старшин и подсчитав на пальцах число присутствующих, князец вопросительно взглянул на Тарбаханова: на этом его функции исчерпались, дальше власть переходила к писарю. Кузьма тщательно исследовал свои обширные карманы. Наконец он добыл пакет со сломанной кляксой сургуча и с важной миной извлек из него исписанный лист.

Наслежане, впившись в писаря глазами, следили за каждым его движением. Что за бумага? Какая напасть в ней заключена? Скажи скорее, тойон суруксут, не томи душу! Но Тарбаханов не спешил. Он прочитал бумагу сначала про себя, шевеля губами.

— От пятого августа 1909 года… — поднял он одутловатое лицо, — господина исправника Вилюйского округа и настоятеля Вилюйской церкви письмо.

«Ого! — подумал каждый. — Какие важные господа пишут нам! Что им в нашей глухомани понадобилось?»

— Пишут они, — с расстановкой продолжал Иона, — что скоро по всей империи нашей будет праздноваться трехсотлетие царского рода. И по этой причине государь император велит вам, инородцам Салбанского наслега, выделить одного мальчика. Будет учиться за счет казны в Вилюйском высшем начальном училище. Должно быть ребенку не меньше восьми и не больше десяти лет. Чтоб ничем не болел… Кого пошлете?

Никто не издал. ни звука. Молчали по-разному. Вон тот, на передней скамье, с седыми обвислыми усами, сидит спокойно, почти равнодушно — не иначе, у него нет сыновей требуемого возраста. У другого на лице немой вопль: «Господи, уже детьми государевы поборы берут!» — «Неужели возьмут моего парня?» — туманится сознание у тех, чьи единственные сыновья подходят под царский указ. Но и те, у кого много детей, тоже неспокойны: «Скажут, у тебя ребят полно, отдай, не оскудеешь».

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.