Чочара

Моравиа Альберто

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Чочара (Моравиа Альберто)

АЛЬБЕРТО МОРАВИА

Чочара

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Хорошие то были времена, когда я вышла замуж и переехала из своей родной деревни в Рим. Знаете, как в песне поется:

Когда чочара (1)выходит замуж,

одному отдает веревку, другому - чочи (2).

(1). Жительница Чочарии, горной местности к югу от Рима.

(2). Вид обуви на кожаной или веревочной подошве.

Но я все отдала своему мужу - и веревку, и чочи,- потому что, во-первых, он был мне мужем, а во-вторых, увез меня в Рим, чему я очень радовалась, не зная, что именно в Риме ждет меня беда. Лицо у меня тогда было круглое, глаза большие, черные и такие живые, волосы тоже черные, заплетенные в две тугие, как канаты, косы, и росли они, чуть ли не от самых глаз. Губы у меня были красные, как кораллы, а когда я смеялась, видно было два ряда белых, маленьких и ровных зубов. Я была сильная и могла носить на голове враз по пятьдесят кило, положив ношу на круглую головную накладку. Мои родители были крестьяне, но приданое мне дали, как настоящей синьоре,- по тридцать штук всякого белья: тридцать простынь, тридцать наволочек, тридцать носовых платков, тридцать сорочек, тридцать пар панталон. И все добротного льняного полотна домашней работы: моя мать сама ткала его на ручном станке,- а некоторые простыни были украшены по краю такой красивой вышивкой. Были у меня и кораллы, темно-красные, из самых дорогих: коралловое ожерелье, золотые серьги с кораллами, золотое кольцо с кораллом и даже красивая брошка из золота и кораллов. Кроме кораллов, были у меня еще всякие семейные золотые вещицы и красивый медальон с камеей, на которой был изображен пастушок с овечками.

Муж мой держал лавочку в Трастевере, в переулке дель Чинкве; квартиру он снял в том же доме, прямо над самой лавкой - высунешься из окна спальни и достанешь рукой до вывески темно-красного цвета, на которой было написано «Хлеб и макароны». Два окна нашей квартиры выходили во двор и два на улицу, было у нас две комнаты, маленькие и низкие, кухня и передняя, но обставила я квартиру хорошо: кое-какие вещи у нас уже были, остальные мы купили на Кампо ди Фиори (1).Мебель в спальне была вся новая: железная двуспальная кровать, выкрашенная под дерево, с цветочками и гирляндами на спинках; в столовой я поставила красивый диван с завитками из дерева, покрытый цветастой материей, и два кресла, тоже с завитками, обтянутые такой же материей, круглый обеденный стол и буфет, в котором стояли тарелки из тонкого фарфора с золотым ободком и нарисованными на дне цветами и фруктами.

(1). На площади Кампо ди Фиори в Риме находятся магазины с дешевыми и подержанными вещами.

Мой муж уходил рано утром в лавку, а я убирала квартиру: подметала, смахивала пыль, протирала и чистила каждый уголок, каждую вещичку. Когда я кончала уборку, вся квартира блестела, как зеркало, сквозь белоснежные занавески на окнах проникал спокойный и нежный свет; любо-дорого смотреть было - чистота, блеск и порядок. Хорошо иметь свою квартиру, куда никто не может войти без спроса и до которой никому нет дела! Всю жизнь можно прожить так, убирая ее и приводя в порядок. Покончив с уборкой, я принаряжалась, причесывалась, брала кошелку и шла на рынок за покупками. Рынок был совсем близко от нашего дома, и я больше часу бродила между лотками, не столько покупая, сколько рассматривая товары, потому что у нас у самих в лавке были почти все продукты. Я ходила между лотками и смотрела глазами хозяйки на фрукты, овощи, мясо, рыбу, яйца, про себя назначая цены, прикидывая, сколько прибыли получает торговец, оценивая товар, уличая продавцов в жульничестве; я была не прочь и поторговаться - взвесишь, бывало, на руке продукты, положишь их обратно, отойдешь, потом вернешься, опять поторгуешься и, в конце концов, уйдешь, ничего не купив. Некоторые продавцы пытались ухаживать за мной, намекали, что отдадут мне товар даром, если я пойду на уступки; но по моим ответам они сразу понимали, что я не из таких. Я была гордая, кровь сразу ударяла мне в голову, я свирепела; хорошо еще, что женщины не носят с собой ножа, как мужчины, потому что я была способна убить человека. Однажды я схватила большую булавку и бросилась на одного продавца, который приставал ко мне больше других, лез там со всякими своими глупостями и хотел заставить меня принимать от него подарки; на мое счастье, вмешались полицейские, не то я обязательно всадила бы ему булавку в спину.

Ну, хватит об этом. Возвращалась я домой довольная, ставила на огонь воду для супа, клала в кастрюлю кусок мяса с косточкой и коренья и спускалась в лавку. Там я тоже чувствовала себя счастливой. Торговали мы всем понемногу: макаронами, хлебом, рисом, сухими овощами, вином, оливковым маслом, консервами. Приколов на груди медальон с камеей и засучив до локтя рукава, я стояла за прилавком, как королева, доставала нужные продукты, взвешивала их, быстро-быстро считала, записывая цифры на клочке оберточной бумаги, завертывала, подавала покупателю. Муж мой был не такой расторопный. Да, я совсем забыла сказать, что он был уже немолодой, когда я вышла за него; некоторые даже говорили, что я позарилась на его деньги. Не скрою, я никогда не была в него влюблена, но, клянусь богом, была ему всегда верной женой, хотя он и не был мне верным мужем. За ним водились странности. Вот он, к примеру, был убежден, что нравится женщинам, хотя это было совсем не так. Он был толстый, страдал ожирением, черные глаза были налиты кровью, лицо желтое и все покрыто какими-то пятнами. Был он желчный, замкнутый, грубый и не терпел никаких возражений.  Он часто отлучался из лавки, и я знала, что он ходит к бабам, но они, конечно, подпускали его к себе только за деньги. Известное дело, деньгами всего можно добиться, за деньги даже молодуха задерет юбку. Я сразу догадывалась, когда его любовные дела шли хорошо, потому что он веселел и даже становился такой любезный со мной. Если же он не имел успеха у женщин, то ходил мрачный, был грубый, а иногда даже колотил меня. Один раз я ему сказала:

- Можешь ходить к своим потаскухам, сколько тебе вздумается, но меня не смей трогать, не то я уйду от тебя и вернусь к своим родителям.

Я не хотела заводить себе ухажеров, хотя многие, как я уже говорила, увивались за мной; я думала о доме и лавке, а когда у меня родилась дочь, то всю свою любовь отдала ей. Мужчины вызывали теперь во мне почти отвращение: может, потому, что, кроме своего старого, некрасивого мужа, я не знала мужчин,- только любовь их была мне не нужна. Я желала одного: спокойной жизни в достатке. И вообще, женщина должна быть верной женой даже тогда, когда муж ей изменяет.

Годы шли, и мой муж все реже находил женщин, которые соглашались бы удовлетворять его похоть даже за деньги. Характер у него стал совсем невыносимый. Я уже давно не жила с ним, как жена, но вдруг - может, потому, что он не находил себе других женщин,- он стал опять приставать ко мне и хотел заставить меня жить с ним, но не как это делается между мужем и женой, просто и обыкновенно, а как любятся потаскушки со своими хахалями. Он хватал меня за волосы и пытался принудить к таким непотребностям, на которые я не соглашалась даже тогда, когда еще приехала с ним в Рим и была так счастлива, что мне почти казалось, будто я в него влюблена. Я сказала ему, чтобы он отстал от меня, что я не желаю быть ни его женой, ни потаскушкой. Сначала он меня поколотил, да так, что у меня даже кровь потекла из носу, потом, поняв, что я не собираюсь ему уступать, оставил в покое, но с тех пор возненавидел меня и стал по-всякому издеваться. Я терпела, но в глубине души тоже возненавидела его, просто тошно смотреть на него было. Я даже рассказала об этом патеру на исповеди, намекнув ему, что все это может очень плохо кончиться; но патер, как истый священнослужитель, напомнил мне о страданиях мадонны и посоветовал терпеть. В это время я взяла себе в дом служанку Биче; ей было всего пятнадцать лет, и родственники поручили ее мне, потому что она была почти совсем еще девочкой. И вот мой муж стал волочиться за ней; стоило мне заняться с покупателями, как он исчезал из лавки, быстро поднимался по лестнице прямехонько в кухню и, как голодный волк, набрасывался на Биче. На этот раз я заупрямилась и велела ему оставить Биче в покое, но он продолжал приставать к ней, и я ее рассчитала. Тогда он еще больше возненавидел меня и стал называть ослицей: - Ослица уже вернулась? Где ослица?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.