Бунт

Арцыбашев Михаил Петрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Бунт (Арцыбашев Михаил)

I

Это было большое, казарменного вида, белое и скучное здание, плакавшее отекшей от сырости штукатуркой. Оно было построено как больница: такие же ровные и пустые коридоры, такие же большие, но тусклые, с непрозрачными нижними стеклами, окна, такие же высокие беловатые двери, с номерками и надписями, и даже пахло здесь так же: мытым чистым бельем и карболкой. А самое неприветливое было то, что все здесь было чересчур чисто, пусто и аккуратно, как будто здесь жили не живые люди, а статистические цифры.

В этот день богатая, хорошей фамилии, молодая дама в первый раз приехала для осмотра приюта, так как ее только вчера выбрали вице-председательницей того общества, которое устроило этот приют «для кающихся». Волоча по блестящему полу длинный шлейф и с любопытством и легким смущением оглядываясь по сторонам, она прошла в чистую и хорошо обставленную комнату «для членов комитета», а за нею, размашисто и свободно переваливаясь и шаркая подошвами, прошел секретарь общества, красивый, статный человек в золотом пенснэ.

— Ну-с, Лидия Александровна,— с небрежной шутливостью избалованного женщинами мужчины сказал секретарь,— начнем с приема… новых питомиц нашего высоконравственного учреждения.

— Ну, ну, не смеяться!— кокетливо погрозила ему Лидия Александровна и на мгновение задержала на нем свои большее, красивые и слегка подрисованные глаза.

Надзирательница приюта, желтая и сухая дама, вдова офицера, угодливо улыбнулась и, отворив дверь в коридор, громко и отчетливо сказала, точно считая:

— Александра Козодоева.

За дверью послышались неуверенные и торопливые шаги и вошла небольшая, полная, с крутыми плечами и темными глазами женщина.

Лидия Александровна, сомневаясь, так ли делает и шумя платьем, поднялась ей навстречу.

«Вот они какие… эти… женщины!» — подумала она с интересом, и хотя была очень воспитана, прямо, с брезгливым недоумением, несколько секунд рассматривала ее. И ей все казалось, что это не настоящая женщина, а что-то такое искусственное, специально для приюта сделанное.

Александра Козодоева испуганно и некрасиво косила глазами и молчала.

Секретарь быстро взглянул на нее, но убедился, что не знает, и успокоился.

— Вы, кажется, Александра Козодоева?

— Да-с,— ответила девушка, тяжело и подавленно вздыхая.

Ее давно уже все звали Сашкой или Сашей, и ей было странно отзываться на полное имя и фамилию.

— Вы добровольно желаете вступить в приют?— официально и небрежно спросил секретарь.

— Да-с,— опять испуганно ответила Саша.

Вблизи близорукий секретарь, щурясь, оглядел ее, точно цепляясь взглядом за все круглые и мягкие части ее тела. Саша поймала этот ищущий взгляд и сразу ободрилась, будто натолкнувшись на что-то знакомое и понятное среди чужого и страшного.

— Мы получили уже ее документы, Лидия Александровна… Я распорядился устроить ее на место Федоровой, — слегка пришлепывая губами и уступая ей место, сказал секретарь.

Глаза Лидии Александровны стали испуганными; она почувствовала, что теперь ей следует сказать что-то хорошее и не знала что.

— Это очень хорошо… что вы задумали, — торопливо и путаясь проговорила она,— вам будет теперь гораздо лучше и… вас там поместят… вы идите, я распоряжусь… Корделия Платоновна!..

— Не беспокойтесь, Лидия Александровна,— говорком проговорила надзирательница. — Идемте, Козодоева.

Когда девушка уходила, Лидия Александровна в зеркало увидела прищуренные глаза секретаря, и ей вдруг показалось, что он просто и близко сравнивает их обеих. Что-то оскорбительное ударило ей в голову, она странным голосом произнесла какую-то французскую фразу и нехорошо засмеялась.

«Чего она смеется?» — промелькнуло у Саши в голове.

— А она — ничего! — сказал секретарь, когда дверь затворилась.

Лидия Александровна презрительно вздернула головой.

— У вас нет вкуса… она груба,— с бессознательным, но острым чувством физической ревности неловко возразила она.

Секретарь, щурясь, посмотрел на нее.

— Нет, я не нахожу… А вкус, гм…— многозначительно и самодовольно произнес он и, инстинктивно дразня женщину, прибавил: — она прелестно сложена.

Лидия Александровна почувствовала и поняла, что он знал много таких женщин, и, несмотря на то, что такой разговор нестерпимо шокировал ее, ей пришло в голову только то, что она гораздо лучше, красивее, изящнее. И, невольно изгибаясь всем телом с лениво-сладострастной грацией, Лидия Александровна повернулась к нему своей стройной мягкой спиной. С минуту она, чувствуя на себе раздражающей определенный взгляд мужчины, мучительно старалась вспомнить что-то важное, несомненное, что совершенно исключало всякую возможность сравнения ее с этой женщиной, но не вспомнила и только презрительно и таинственно улыбнулась, и глаза у нее, томные и большие, прикрылись и побелели.

Желтая дама повела Сашу по коридорами, где встречные женщины, в скверно сшитых платьях из дешевенькой синей материи, с равнодушным любопытством смотрели на них, и привела в большую комнату, заставленную громоздкими шкафами и тяжело пропахшую нафталином.

Две толстые простые женщины, возившиеся с грудами грязного прокисшего белья, сейчас же бессмысленно уставились на Сашу.

— Тут мне и жить?— с робким и доверчивым любопытством спросила Саша.

Желтая дама притворилась, что не слышит.

— Как фамилия?— отрывисто и в упор спросила она.

И голос у нее был такой странный, что Саша невольно подумала:

«Как у дохлой рыбы!..»

— Чья?— машинально спросила она.

Глаза желтой дамы стали злыми.

— Ваша, конечно!

— Козодоева, моя фамилия, — тихо ответила Саша, с недоумением припоминая, что желтая дама уже звала ее по фамилии.

— Вам это… переодеться надо, — отрывисто, мельком взглядывая на ее платье, сказала надзирательница.

Если бы Саше в эту минуту сказали, что ей надо выпрыгнуть в окно с четвертого этажа, она бы и это сделала, так была она сбита с толку. Когда она решила уйти от прежней жизни, ей казалось, что встретит ее что-то светлое, простое, теплое и радостное. А то, что с нею делали теперь, было так сложно, странно, ненужно ей и непонятно, что она совсем не могла разобраться в нем.

«Так значит, нужно… они уж знают»,— успокаивала она себя.

Саша, торопясь и путаясь в тесемках, стала раздеваться, покорно отдавая свои кофточку, юбку, башмаки, чулки.

— Все, все,— махнула рукой дама, когда Саша осталась в одной рубашке.

Саша торопливо спустила с круглых полных плеч рубашку и осталась голой.

Все три женщины быстро осмотрели ее с ног до головы, и вдруг лицо желтой дамы перекосилось каким-то уродливым чувством. Она думала, что это было презрение к тому, что делала Саша своим телом, а это было смутное, инстинктивное чувство зависти безобразного, состарившегося тела, которое никому не было нужно, к молодому, прекрасному, которое звало к себе всех.

Саша стояла, согнув колени внутрь, и тупилась. Было что-то унизительное в том, что она была голая, когда все были одеты, и в том, что ей было холодно, когда всем было тепло. Колени ее вздрагивали, и мелкая, мелкая дрожь пробегала по нежной бело-розовой коже, покрывая ее мелкими пупырышками. Желтая дама нарочно, сама не зная зачем, медлила, копаясь в белье.

Саша старалась не смотреть вокруг и стояла неподвижно, не смея прикрыться руками.

«Хоть бы уж скорее…— думала она,— ну, чего она там… стыдно… холодно, чай»…

— Пожалуйста, скорей, — опять с тою же ищущей мягкостью и робостью попросила она.

И опять надзирательница с удовольствием притворилась, что не слышит.

Саша тоскливо замолчала, и что-то тяжелое, недоумевающее будто поднялось с пола и наполнило все и отодвинуло всех от нее.

— Вот это ваше платье,— сказала дама и с радостью кинула Саше такое же дрянненькое синенькое платье, какое Саша уже видела в коридоре.

— А… белье?— с трудом выговорила Саша и вся покраснела.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.